Грустный и немного торжественный, Пылаев заглядывал в свободные от занятий аудитории, молча стоял там, прощаясь. У витрины объявлений Пылаев нагнулся, поднял с пола выпавшую кнопку, выровнял покосившийся листок, извещающий, что консультации по диамату переносятся со вторника на четверг, и до отказа вогнал кнопку в доску.
Четверть часа спустя Пылаев был уже в институтском парке. Ноздреватый снег грязно белел в ложбинах и кустах, жирно лоснились запотевшие на солнцепеке аллеи. Под тонким слоем липнущей к сапогам грязи подошва угадывала твердую мерзлую землю. Заношенной спецовкой выглядела старая хвоя елей. Голые ветви лиственных деревьев чернели той яркой и влажной чернотой, какая бывает перед набуханием почек.
Пылаев обошел все аллеи неуютного парка, словно искал там что-то давно утерянное. Потоптался возле березы, рассматривая порыжевшие царапины надписей, и, выждав, когда никого не было поблизости, приложился щекой к чистому холодному стволу. А в дальнем глухом углу парка, у низенькой, решительно ничем не примечательной скамеечки, Пылаев выстоял добрых десять минут и даже шапку зачем-то снимал с головы.
Потом он переходил из одной комнаты общежития в другую и пожимал руки подряд всем студентам – знакомым и незнакомым. Первокурсники почтительно смотрели на Пылаева и старались как можно крепче сдавить руку, чтобы он знал, что они тоже взрослые. Те из них, кто хоть немного был знаком с Пылаевым, называли его по имени и при этом поглядывали по сторонам, проверяя, какое впечатление произведет на других эта их неожиданная близость к инженеру Пылаеву. Студенты старших курсов держались так, будто они каждый день прощаются с новоиспеченными инженерами и это им порядком уже надоело. Они величали выпускника небрежно «Пылаичем», руку жали непринужденно и независимо, чтобы всем ясно было, что Пылаев не очень-то далеко ушел от них: через год-другой они сами будут такими же инженерами.
Наконец и с этим было покончено. Одетый по-дорожному, Пылаев стоял посреди своей комнаты и в последний раз созерцал ее стены, до мелочей знакомые, надоевшие, как платье, из которого вырастаешь, а сейчас неожиданно милые. Ощущение утраты вошло в Пылаева, стало шириться, пока не заполнило его целиком.
Так почему-то постоянно бывало с ним: даже покидая сырую фронтовую землянку, где довелось прожить каких-нибудь два-три дня, он жалел уже ее, словно частицу себя оставлял в этой землянке. «Всегда так, – подумал он, – с одним прощаемся, другому идем навстречу. И всю жизнь так – перегон за перегоном». Пылаев был транспортником и часто мыслил привычными терминами.
Он уже взялся за чемодан, но вдруг остановился в раздумье. Появилось то смутное, беспокойное чувство, какое бывает, когда кажется, будто что-то забыл сделать, а что именно – никак не можешь припомнить. Пылаев обвел комнату глазами внимательно и придирчиво. Чернильное пятно на полу, похожее на голову профессора теоретической механики, карта Союза на стене с густо исколотой булавками широкой полосой недавних фронтов, гвоздь в потолке, до которого весной солнце доходит ровно в восемь часов утра… А где будильник?.. Ну конечно, будильник! Как мог он забыть о нем!..
Пылаев перерыл все тумбочки и в одной из них, под пыльным ворохом конспектов, отыскал старый, помятый будильник. Много людей разбудил он на своем веку. Пылаев купил будильник еще до войны, и тот не один год верой и правдой служил ему.
Несмотря на свой неказистый вид, звонил будильник так молодо и раскатисто, что ухитрялся будить самого Раздайводу, прозванного «заслуженным деятелем сна». Ни один будильник в институте «не брал» Раздайводу, а этот – «взял»!
Раздайвода прожил в одной комнате с Пылаевым целую неделю, надеясь, что в конце концов его здоровые нервы пересилят горластый будильник. До сих пор институтские старожилы рассказывают анекдоты об этом единственном в своем роде поединке человека с механизмом. Ложась спать, Раздайвода с содроганием и ненавистью смотрел на будильник. Не забывая о нем даже во сне, Раздайвода спал тревожно, по нескольку раз просыпаясь за ночь, чего с ним отроду никогда не случалось. К концу недели студент признал себя побежденным и перебрался в комнату поспокойнее. Впоследствии, встречаясь с Пылаевым, «заслуженный деятель сна» всегда отворачивался.
Случалось, что будильник иногда начинал отставать. Старческие нотки – виноватые и жалующиеся – вдруг появлялись в его голосе. Первое время Пылаев носил чинить будильник в мастерскую, а потом стал ремонтировать сам и с годами так наловчился, что по одному звону угадывал, какой ремонт требуется. Он чистил механизм, менял пружину или изобретал что-либо свое, самодельное, из проволоки и прочей чепухи, – будильник был неприхотлив и довольствовался малым.