— Что ты сказала? — вопрос был тихим. Пусть и дрожащим от всё ещё кипящей ярости. Голубые глаза, которые заволакивала пелена влаги, смотрели на скукожившуюся в углу женщину.
Женщину, которая дала ей жизнь и которая из года в год отнимала надежду на лучшее. Которую всегда больше волновал хмель в собственном брюхе, чем благополучие дочери. Которая даже пальцем не пошевелила, чтобы хотя бы попытаться выбраться из этого дерьма!
Либерти истерично расхохоталась, натягивая пальцами жиденькие волосы.
— Заебали! — она была сломана. Давно сломана, как тонкий, прогнивший прут. Хохот перемежался с рыданиями. — Да что вам, блядь, от меня надо?!
— Отвечай! — выкрикнула Кара, слыша, как собственный пульс стучит в ушах. Все внутри дрожало — то ли от ненависти, то ли от страха — почти также, как дрожала от ломки Либерти. — Я имею право знать!
— Ты-то? — безумный взгляд метнулся на дочь. Голубые глаза, как у Кары, давно стали мутными и некрасивыми, а ведь двоих разделяли всего 18 лет разницы. Но старшая давно потеряла веру во что-либо. И теперь все, кто окружал её, должны были страдать за её покореженную жизнь. — Имеешь право хранить мл-ычание!
Это снова повторялось. Бесполезно было говорить с неадекватной женщиной, но что, если она почти всегда такая? Либерти попыталась подняться, но ей пришлось подавлять рвотный позыв. А Каре — отвращение. И, что ещё хуже, — сочувствие, которого она не желала давать.
Так мама долго не протянет.
Но зерно истины утонуло под детской обидой. Особенно когда маман продолжила свою истерию.
— Насиловать ему, сука, можно, а растить ребёнка — нет?! — она упала на задницу и сжала руками голову. Волосы, казалось, превратились в колтуны, а бледная кожа давно стала неприятно красной. Кара даже не до конца понимала, в каком из опьянений её мать: наркотическом или алкогольном. Хотя для первого её присутствие было слишком активным.
— Успокойся и просто назови имя, — прорычала дочь, пытаясь быть сильной. Она действительно хотела знать.
Но её не услышали.
— Конечно, сука, нет, если нихера платить не хочешь, — сухое лицо обезобразилось от злобы и отчаяния. Взгляд вдруг прояснился и впился в Кару. — Защита и помощь тебе нужны, ага? Я дала тебе крышу над головой!
— Я не просила меня рожать.
— Отродье! Я делала аборт, но ты всё равно родилась! Ненавижу!
Кара спрятала дрожащие руки в карманы, до крови прикусила щеку, но слёзы всё равно подступали к глазам. Она не даст им пролиться…
— Я не просила меня рожать, — повторила она тихо. Не сказала лишь, что Либерти могла бы бросить её в приюте. Но почему же тогда возвратила назад?
Зачем она это делала? Зачем, чёрт её подери?!
— Слушай сюда, — хрюкнула носом женщина, тыкая в Кару пальцем. — Залетишь — вали отсюда нахер. Нихуя мы не потянем. Пособия? Хуй получишь. И даже аборт, ха-ха, может кинуть.
— Хватит! Я не это спрашивала!
— А ты послушай, что говорит тебе мать! Как я должна была растить тебя? Я даже школу не закончила! Это ты во всём виновата! Ты!
Каре пришлось до боли стиснуть зубы, чтобы предательская влага не полилась вниз по щекам, обжигая горячей солью. Её мать никогда не отличалась ни каплей внимательности, любви и заботы, но никогда ещё не выбирала таких жестоких слов.
Уж лучше бы она молчала, как раньше.
Кулаки чесались врезать ей по морде и заставить заткнуться, но какой бы ни была эта женщина, она оставалась её матерью. И в Каре ещё жила несбыточная надежда, что это какой-то тупой фарс, как тот, что ожидает на днях на школьной экскурсии в театр.
Проглотив обиду и боль, но не заглушив их, Кара едва не закричала:
— Я в тебя ничего не совала! Скажи мне, кто мой отец?! Нахера ты мне всегда говорила, что у тебя в то время было с десяток мужчин?
Зрачок её матери неестественно дёрнулся, и она вновь безумно расхохоталась. От этого смеха всё внутри Кары сжалось и холодом прокатилось в груди.
Женщина вновь ударилась затылком об стенку, а Кара, уже едва ли что-либо видя, схватила горлышко недопитой бутылки и швырнула в открытое окно. На улице протяжно мяукнул уличный кот, на чей-то обед шлёпнулись осколки дурно пахнущего пойла, но в пылу ссоры девушка ничего не слышала и не замечала.
— Кто. Он?! Какого хера я о нём не знала всю свою жизнь?!
— А что, думаешь, он принял бы тебя с распростёртыми руками? Что он ждёт тебя? Что ты ему нужна? — И снова этот раздирающий душу смех, будто Кара сморозила лютейшую глупость. — Ему так же глубоко похуй на тебя, хоть тридцать Уиллов будут тебя драть. Хорошо бы ещё за деньги…