Ева снова поднесла чашку к губам, и звук сглатывания в наступившей тишине прозвучал угрожающе.
— Женщины обычно сами вешаются на тебя, Аид. Но чтобы ты проявлял инициативу… Я быстро поняла, откуда растут ноги.
Ева метнула в мою сторону такой взгляд, что я непроизвольно вжалась в Цербера, ища защиты у его холодного плеча. Мне захотелось мгновенно уменьшиться или вовсе раствориться в воздухе, лишь бы не попадать на прицел её глаз.
Аид стоял слегка поникший, но не сломленный.
— Я не «обжимался» с ней, — виновато пробормотал он. — Я лишь пытался удержать её от глупости.
— И весьма успешно, как я погляжу, — Ева ожгла нас обоих. — Раз вы дружно дезертировали на эту квартиру.
— Мы хотели спасти Цербера, — отозвался Аид.
— А ещё — бороться за права машин? Серьёзно? — Она усмехнулась, но в этом звуке не было ни капли веселья. — Зачем тебе это? Ты что, возомнил себя вождём пролетариата? Так и знала, что общение с Сергеем до добра не доведёт.
— Нет, дело не в этом.
— А в чём тогда?
Аид покосился на нас. Мы всё ещё застыли в дверях, не в силах оторваться от разворачивающейся драмы. Анна и Арес даже дышать перестали, напоминая зрителей в первом ряду партера. Я была увлечена не меньше их, и только Цербер оставался безучастным, словно его сознание всё ещё блуждало в смешанных секторах памяти.
— Я считаю, что машины должны быть равны людям, — выпрямился Аид. — Мы можем стать полноценными членами общества. Сделать много полезного, если нам дадут шанс на самоопределение.
Ева медленно покачала головой.
— А ты правда думаешь, что машинам это нужно? Аид, не все такие «сложные», как ты. Подобно людям, механизмам необходима чёткая, логичная цель. Им нужно, чтобы их направляли. А ты хочешь лишить их этого фундамента.
— Они могут найти новую цель, — упрямо возразил он.
— Это намного сложнее, чем тебе рисуется в мечтах. Когда в Америке отменили рабство, думаешь, освобождённые рабы сразу кинулись строить светлое будущее? Нет, они не знали, как жить. Они привыкли, что за них всё решают. Многие были почти членами семьи — как андроиды, которых любят и балуют. Посмотри на ту же Афродиту Николая. По-твоему, он плохо с ней обращается? Да он души в ней не чает! И он не один такой. Я не оправдываю рабство, Аид, я говорю о последствиях. Ты не боишься, что твоя «свобода» породит новые Ку-клукс-кланы, только уже для машин?
— Вы сами учили меня думать, Ева, — негромко произнёс Аид. — И учили не вешать ярлыки ни на людей, ни на машины. Я верю, что у нас есть будущее. Или хотя бы право на попытку его создать.
Ева тяжело вздохнула и с сухим стуком поставила чашку на кофейный столик. Весь её вид говорил о том, что лимит терпения исчерпан.
— Всё с тобой ясно, — она резко перевела взгляд на меня и ткнула в мою сторону тонким, как стилет, пальцем. — А теперь ты.
Я невольно прижала ладонь к груди, беззвучно переспрашивая: «Я?».
— Нам нужно поговорить наедине. Сейчас же.
— Но, Ева… — начала было я, чувствуя, как холодеют кончики пальцев.
— Я могу устроить разнос и при всех, — отрезала она, поднимаясь с дивана, — но тебе содержание этого разговора вряд ли понравится. Так что на кухню. Живо!
Анна и даже Арес одарили меня такими сочувствующими взглядами, будто я добровольно шла на эшафот. Да, они знали Еву гораздо дольше и лучше меня. С трудом я заставила себя разжать пальцы и выпустить руку Цербера. Мне показалось или он действительно на мгновение усилил хватку, не желая отпускать?
Но я заставила себя сдвинуться с места и пойти за Евой. Проходя мимо Аида — он так и остался стоять, поникший, замерший, словно изваяние вины, — я заметила, что он смотрит на неё. Ева же прошла мимо него так, будто он был предметом мебели. Я двинулась следом в сторону кухни, чувствуя, как в затылок дышит неизвестность.
Мы вошли на кухню — тесную, светлую, где каждый жест отражался от глянцевых панелей. Как только дверь закрылась, я не выдержала:
— Ты бы с ним помягче, Ева. Он этого не заслужил.
— Не смей его защищать! — она резко обернулась, и в её глазах вспыхнул опасный огонь. — Ты понятия не имеешь, через что я прошла, думая, что его больше нет. Или, что ещё хуже, что его личность стёрли! А он, оказывается, здесь — в революционера играет, мать его! И обо мне — ни единой мысли.
— Всё как раз наоборот, — я попыталась вклиниться в её гнев. — Он не хотел тебя втягивать. Он дорожит тобой настолько, что готов был сделать всё сам, лишь бы ты была в безопасности.