— Хорошо, — выдохнула я, сдаваясь. — Любой твой каприз, Цербер. Лишь бы это помогло тебе собрать себя по кусочкам.
Мне не показалось — на его лице действительно промелькнула тень облегчения. Он отчаянно, почти по-детски не хотел отпускать меня от себя. Одним плавным, лишённым всякого стыда движением он сдёрнул полотенце, оставаясь в наготе. Я поспешно отвела глаза и нырнула под одеяло, уткнувшись лицом в прохладную спинку дивана.
Как там говорится? Бойся своих желаний? Ещё неделю назад я отдала бы всё, чтобы видеть его таким каждую ночь, чтобы эта близость стала нашей константой. И вот — моё желание сбылось. Но какой ценой?
Диван жалобно скрипнул и глубоко прогнулся под тяжестью его титанового каркаса. Цербер не остался на своей половине — он прильнул ко мне со спины, заполняя собой всё пространство. Его руки, тяжёлые и надёжные, обхватили меня за талию, прижимая к себе так плотно, что между нами не осталось даже прослойки воздуха.
Я замерла, вслушиваясь в то, как внутри его грудной клетки с едва уловимым гулом работают системы. Этот звук, когда-то казавшийся чужеродным, теперь стал единственным ритмом, за который можно было зацепиться. Я продолжала упорно смотреть в серую обивку дивана, боясь пошевелиться. Усталость бесконечного дня свинцом разлилась по конечностям, но сон не шёл. Я чувствовала кожей каждое микродвижение его искусственных мышц, каждый градус системного тепла и понимала: эта ночь будет самой длинной в моей жизни.
18
Под утро я всё же провалилась в беспокойный, неприятный сон. Мне снилось, что я бегу за Цербером по бесконечным заводским коридорам, но не могу его догнать. Я кричала, срывая голос, умоляла его остановиться, но он уходил всё дальше, а ноги, как это бывает во снах, стали ватными и отказывались бежать.
Проснулась я вся мокрая, не сразу сообразив, где нахожусь. Реальность вернулась вместе с ощущением тяжёлой ладони Цербера на моём животе. Я выдохнула, чувствуя, как мышцы начинают медленно расслабляться. Он был здесь и не собирался меня покидать.
— Плохой сон? — спросил он над самым моим ухом.
— Да, — я сглотнула комок в горле. — Снилось, что ты ушёл.
— Но я ведь рядом.
— Рядом, но… — я продолжала упорно сверлить взглядом серую обивку дивана, которую изучала полночи. — Я не знаю, как объяснить. Ты здесь, но ты — не совсем он.
Его пальцы чуть сильнее сжали мою талию.
— Твои слова причиняют мне боль. — Голос его был ровным, но в нём звучала немного обиженная интонация. — Не говори так.
Вместо того чтобы испытать к нему жалость, я почему-то испытала жуткое раздражение. Видимо, бессонная ночь и накопившаяся усталость стремились выплеснуться наружу.
— Но ведь это правда! — бросила я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы бессилия. — Пока ты не приведёшь процессор в порядок, ты не сможешь быть им. Ты не мой Цербер. Тот был уверен в себе, он был… целым!
Мои слова ударили по нему наотмашь. Одним резким, почти властным движением Цербер развернул меня на спину, заставляя встретиться с ним взглядом.
В нём промелькнуло что-то настолько болезненное, что мне мгновенно стало тошно от собственного длинного языка. Но прежде чем я успела извиниться, его руки стальными тисками впились в мои запястья, а губы накрыли мои.
Я испуганно распахнула глаза. Это не было поцелуем в привычном смысле — просто требовательное, почти механическое прижатие. Но то, как он смотрел на меня в этот момент — прямо, не прикрывая глаз, — заставило всё внутри перевернуться.
Он удерживал этот странный, неподвижный поцелуй ещё несколько секунд, словно пытаясь запечатлеть себя на моих губах, а затем медленно отстранился.
— Даже если я — это не «он», — тихо произнёс Цербер, вглядываясь в моё лицо, — я всё равно не хочу тебя отпускать. Ты важна для меня. Я чувствую это каждой подсистемой.
Я прижала ладонь к его щеке, будто впервые увидев его лицо.
— Ты не представляешь, как он важен для меня, — прошептала я.
Цербер не отстранился. Напротив, он сильнее прижался к моей руке и едва заметно потёрся о ладонь, ища моего тепла, — жест был настолько искренним, что у меня на секунду перехватило дыхание.
Но всё же я отвела взгляд. Смотреть на него было невыносимо. Каждый его жест, каждое слово оставались лишь эхом того, кого я потеряла, и это причиняло почти физическую боль. Сможет ли он когда-нибудь восстановить свою память? Вернётся ли ко мне тот колючий и сложный мужчина, или я навсегда останусь с этой покорной, любящей тенью?
Я не знала ответа. Мне оставалось только верить, что где-то в глубине его биопроцессора живёт душа, которая рано или поздно найдёт дорогу ко мне.