— Мать? — Анна на мгновение уставилась на меня, недоверчиво приподняв брови. —Персефона считает себя твоей матерью?
— Да, — бросила я, пытаясь не думать о Марии Градовой. — Она считает меня и моих братьев своими детьми, а деда — создателем и отцом в одном лице.
— Первый раз слышу о таком... Чтобы машина искренне пыталась заменить мать.
— Да ничего она не заменила! — тут же вспылила я. — Эта запрограммированная дрянь вечно лезла в мою жизнь со своей заботой, но матерью она мне не стала. И никогда не станет, как бы ни прописывала это в своих чёртовых алгоритмах!
Анна ничего не ответила, давая мне время остыть. Пока я брала себя в руки, она медленно провела пальцем по горячему ободку чашки, не отрывая взгляда от тёмной глубины напитка.
— Знаешь, — тихо произнесла она через минуту, — а ведь это не так уж плохо — иметь мать. Даже такую. Моя вот никогда нас с братом не любила. Вся её жизнь была посвящена только себе, мужчинам, вечной погоне за призрачным счастьем... А стоило нам стать совершеннолетними, она просто исчезла. Бросила нас.
Она подняла на меня свои светлые, полные печали глаза.
— Мне кажется, если бы нас воспитывал андроид, даже такой, возможно, мы бы получили куда больше тепла.
— Она машина, Анна! — отчеканила я, стукнув по столу. — Машина не способна дать истинное тепло!
— Арес тоже машина, — мягко парировала она, — но он делает меня счастливой. Да, наши отношения прошли через трудности, нам было невыносимо сложно, но я никогда от него не отказывалась. И не собираюсь.
— Это разная любовь! — я почти выкрикнула это. Разговоры о Персефоне всегда вызывали у меня только негатив. — Любовь к своему ребёнку нельзя сравнивать с... с похотью!
— Так для тебя Цербер — всего лишь похоть?
Вопрос ударил меня под дых, мгновенно сбив весь пыл. Я украдкой взглянула на Цербера. Он замер с кружкой в руках, не двигаясь, но мне показалось, что он внимательно ждёт моего ответа — ждёт, чтобы услышать, что между нами на самом деле.
Я тяжело выдохнула, чувствуя, как отступает злость, оставляя после себя пустоту.
— Ты права. Для меня всё гораздо глубже.
Анна сделала глоток, и на её губах появилась слабая, едва заметная улыбка.
— Я не самый храбрый человек на свете. Мне далеко до тебя и уж точно далеко до Евы. Но одно я знаю точно: за любимого я пойду до самого конца. Так, может... Персефона того же мнения?
Я уже поднесла чашку к губам, собираясь последовать её примеру, но так и застыла. Чай обжигал пальцы через фаянс, но я этого не чувствовала.
Любовь. Вот он — ответ, который лежал на поверхности.
Персефона не просто имитировала опеку над дедом. Она действительно любила его — по-своему, страшно, механически, но любила. И нас тоже. Если подумать, её поступок в отеле под таким углом мог выглядеть иначе. Она дала нам время сбежать. А когда мы не воспользовались шансом, не уничтожила Цербера. Она отправила его выполнять функцию солдата — просто чтобы разлучить нас. Чтобы он перестал влиять на меня, но при этом... не решилась стереть его личность окончательно. Она не хотела, чтобы я ненавидела её ещё сильнее.
Если всё это правда, а не моя фантазия, то Персефона вполне была способна на диалог. Но что я могла ей предложить, чтобы остановить всё это безумие? И могла ли она хоть на что-то повлиять? То, что я видела, вполне доказывало: она имела намного больше воли, чем демонстрировала при других. Вопрос — как мне до неё добраться?
— Всё в порядке? — голос Анны вырвал меня из раздумий. Она обеспокоенно вглядывалась в моё лицо. — Я сказала что-то не то?
— Нет, напротив, — я медленно поставила чашку на стол. — Ты заставила меня задуматься. Кое-что в моей голове наконец-то встало на свои места.
— Надеюсь, это что-то хорошее, — вздохнула Анна. — Плохого нам и так хватает с избытком.
— Потенциально — хорошее. Всё зависит от того, как это реализовать.
Я подалась вперёд, внимательно глядя на Анну:
— Скажи, если бы ты была любящей матерью... чего бы ты хотела больше всего на свете?
— Быть со своими детьми, — не задумываясь, ответила она.
— Верно. А если бы они категорически не хотели быть с тобой? Как бы ты поступила?
Анна неопределённо пожала плечами и сделала глоток остывающего чая.
— Не знаю... Зависит от того, какая я мать. Если плохая — я бы пыталась заставить их вернуться, давила бы на жалость или силу. А если хорошая... я бы попыталась найти к ним другой подход.