— Вы утрируете, — поморщился отец, словно от зубной боли.
— Нисколько. Я просто считаю это… неправильным.
— Николай, ну послушайте же, — голос отца стал вкрадчивым, почти ласковым. — Это всего лишь машины.
— Для меня — нет, — упрямо отрезал Николай, и в его голосе прозвучала сталь, какой я от него не ожидала.
Отец открыл рот, чтобы задавить его авторитетом, но я перебила, не давая ему такой возможности:
— А меня ты спросить не хочешь?
Весь зал, включая Персефону, одновременно повернулся в мою сторону. Я буквально кожей ощутила, как скрестились на мне их взгляды — удивлённые, раздражённые, испуганные. Я вальяжно откинулась в кресле, стараясь, чтобы спинка не вибрировала от моей внутренней дрожи. Голос прозвучал на удивление ровно, со стальными, не терпящими возражений нотками:
— Я против. Мы не должны продавать военные модели.
Алексей и Илья синхронно дёрнулись, готовые обрушиться на меня с ответным ударом, но отец остановил их коротким, рубящим жестом. В его глазах загорелся опасный, изучающий огонёк.
— И позволь узнать — почему же? — в его тоне сквозило не просто любопытство, а предвкушение. Он ждал, что я оступлюсь.
— Потому что Николай прав, — твёрдо ответила я. — Наши руки будут в крови. Пусть и опосредованно, пусть через машины, но это будет наша кровь.
Отец замер, пристально вглядываясь в моё лицо, словно пытаясь отыскать там трещину. Секунда, вторая, третья — и он расхохотался громко, искренне, запрокинув голову к хрустальной люстре. Акционеры, поддавшись этой пугающей, нервной энергии, начали неловко подхихикивать следом, ещё не понимая, над чем смеются.
— Моя дорогая, не очень умная дочь, — выдохнул он сквозь смех, промокая уголок глаза пальцем, — если дать человеку в руки нож, разве мы в ответе за то, как он им распорядится? Ножом можно резать хлеб, а можно — глотки. Это вопрос не к производителю, а к пользователю. Наша совесть здесь абсолютно ни при чём.
— Просто у тебя её нет, — я вскинула подбородок, глядя ему прямо в глаза. — Поэтому тебе легко рассуждать о гипотетических ножах.
— Как и у всех в этом зале, — мгновенно не растерялся он, широко разведя руки, словно обнимая собравшихся. — Иначе мы бы не сидели на этих креслах и не были бы так чертовски богаты. Мы практики, а не философы.
Несколько мужчин за столом согласно кивнули, пряча усмешки в кулаки. Я взяла со стола тяжёлую ручку и принялась медленно вращать её между пальцами, пытаясь унять дрожь.
— Я понимаю, что взывать к морали в этом зале — дело гиблое и безнадёжное, — мой голос звучал спокойно, почти буднично, словно я обсуждала прогноз погоды. — Но я призываю вас подумать о практических последствиях. О рисках. Наши системы не всегда стабильны, и это ни для кого не секрет. Вспомните отчёты за прошлый год. Сколько проблем было с линейкой «Арес», а?
Я сделала паузу, глядя, как вытягиваются лица братьев. Отец чуть нахмурился.
— В марте, например, — продолжила я, уже смелее, — количество рекламаций превысило число положительных отзывов. Мы до сих пор не стабилизировали их процессор до приемлемого уровня. Если не верите мне на слово — проверьте почту. Я разослала вам полные, неотредактированные отчёты полчаса назад.
В зале началось движение: акционеры, словно по команде, потянулись к смартфонам, застучали пальцами по экранам. Отец и братья уставились на меня с нескрываемым недоумением. В их глазах читался один общий, безмолвный вопрос: как я, вечная «светская львица», которая интересовалась только шопингом и курортами, вообще узнала об этих внутренних цифрах? Мысленно я послала Еве короткое, но полное благодарности «спасибо».
— Одно дело, когда ошибается, как выразился господин Мовенко, «элитная шлюха», — продолжила я, выждав нужный момент, — и совсем другое — когда сбоит солдат с боевым оружием. Что станет с нашими драгоценными акциями, которые так подскочили, если такой «глючный» андроид откроет огонь по своим же? Мы не просто потеряем контракт. Мы пойдём ко дну под лавиной исков и международных санкций. От нас отвернутся все.
— Это исключено! — отрезал отец. — Над ними работал лично Михаил Сергеевич. Его имя — это гарантия качества.
— Над «Аресами» он тоже работал лично, — напомнила я, холодно улыбнувшись. — Результат налицо, как видите.
Белицкий, оторвавшись от экрана телефона, хмуро посмотрел на отца, поправив очки:
— Она права, Леонид. Где гарантии, кроме честного слова? Прибыль — это прекрасно, но мне не нужен международный скандал и повестка в Гаагский трибунал. У меня есть другие активы, не связанные с «Эйдолоном», и пятно на репутации мне ни к чему.