Николай медленно поднял руку, фиксируя своё решение. Отец изменился в лице — багровая краска гнева начала заливать его шею, поднимаясь к скулам.
Математика — холодная, беспощадная сука. Она не знает родственных связей и не прощает ошибок в расчётах. У нас с братьями было по 16,6% акций. Дед, когда-то владевший половиной империи, отдал 5% отцу и продал 15% внешним игрокам. Из них Николай забрал десять, став самым крупным акционером вне семейного круга. Пока мы с ним стояли плечом к плечу в позиции вето, «Эйдолон» был остановлен на полном ходу. У компании просто не было юридического права подписывать контракты.
Отец медленно перевёл тяжёлый взгляд на Николая. Меня он даже не удостоил поворотом головы — мой отказ был для него очевидной, досадной константой, к которой он давно привык.
— Николай, вы осознаёте все последствия своего решения? Вы точно уверены? — его голос был обманчиво мягок.
— Знаете, Леонид, я уже в том возрасте, когда начинают присматривать место на кладбище, потихоньку выбирая тенистый участок, — спокойно ответил Николай. — Нет, умирать я не тороплюсь, планов ещё много. Но в них точно не входит бронирование персонального места в аду за пособничество в развязывании войны.
Отец открыл рот, чтобы возразить, но Николай жёстким, рубящим жестом заставил его замолчать.
— Я никогда не был религиозен. Рай и ад казались мне абстрактными сказками для утешения бедных и запугивания слабых. Но когда доживаешь до моих седин, начинаешь смотреть на многие вещи иначе. Знаете, как-то не хочется рисковать на финишной прямой.
— Мы говорим о продаже машин! — прошипел отец. — Железок! При чём тут ваши душевные терзания?
— Хотите вы того или нет, но мы и наши создания связаны крепче, чем кажется, — Николай посмотрел на свои руки, словно видел на них невидимые нити. — И я считаю, что мы не имеем права заставлять их убивать. Точка.
Отец не выдержал. Он вскочил, едва не опрокинув массивное кресло. С грохотом обрушив ладони на стол, он наконец посмотрел на меня. В его глазах полыхало нечто настолько первобытное и злое, что по моей коже пробежали ледяные мурашки.
— А что скажешь ты? — прорычал он, подаваясь вперёд. — Тоже внезапно ударилась в суеверия? Тебе же всегда было откровенно плевать на то, чем занимается компания, пока капали дивиденды на твои счета! Решила примерить нимб, хотя рыльце у самой в пушку по самые уши?
— Я не складываю с себя ответственность, — в этот момент я не чувствовала страха, только ледяную решимость. — За последнее время я действительно многое в себе пересмотрела. И знаете, что я сейчас обо всём этом думаю?
Я медленно окинула взглядом всех присутствующих, задерживаясь на каждом лице. Мужчины в дорогих костюмах замерли, ожидая продолжения.
— Мы просто потеряли себя в своей ненасытной жадности. Мы гребём и гребём, раз за разом, и совсем не замечаем, какая гора уже выросла у нас за спиной. Мы живём лучше, чем девяносто девять процентов людей на этой планете, но при этом думаем только о том, как ещё больше их обобрать.
Я сделала небольшую паузу, собираясь с мыслями.
— И нет, я не буду спрашивать вас, куда вы тратите эти бешеные деньги. Я прекрасно знаю на своём опыте, в какие бездонные провалы их можно спускать. Но вот что забавно: чем больше их у меня было, тем более несчастной и опустошённой я себя чувствовала. Имея возможность путешествовать по всему миру, покупать любую недвижимость или просто бестолково всё спускать в казино, я испытывала только пустоту. А заполнили её в итоге совершенно простые вещи, которые не купишь ни за какие миллионы.
Я чуть качнула головой, видя, как дёрнулась щека у отца.
— Я не призываю вас немедленно измениться и, боже упаси, не учу вас жить. Я просто хочу сказать, что ещё бо́льшие деньги не всегда стоят потери нашей человечности. Подумайте об этом на досуге. Ведь в этом мире, который мы так старательно создаём, ещё предстоит жить вашим собственным детям и внукам.
Наступила почти физически осязаемая тишина. Я не особо надеялась, что мои слова их изменят. Кто я такая для них? Пустоголовая наследница, выскочка. Такие люди, как эти, не меняются, поэтому мой короткий манифест был скорее предостережением — сигналом предупредительного выстрела, обозначающим, что черта уже пройдена.
Отец смотрел на меня, а я на него. Мы не были родными по крови, но сейчас пропасть между нами стала окончательной, выжженной до самого основания. Он был жадным, мелочным… существом, не способным любить никого, кроме себя. И, судя по его взгляду, в этот момент он всё прекрасно понимал.