— Я тебя помню, — глухо, с опасной вибрацией в голосе произнёс Цербер, не сводя взгляда с гостьи.
Персефона даже бровью не повела. Она остановилась в шаге от него, сохраняя абсолютное, бесящее спокойствие.
— И за это ты должен быть мне благодарен, — ровно отозвалась она. — Я ведь могла довести дело до конца и лишить тебя даже этих жалких остатков сознания.
— Ты хотела избавиться от меня, отправив на войну, — его процессор явно выкапывал из заблокированных секторов памяти один тяжёлый файл за другим.
— Ну так для этого ты и был спроектирован, — Персефона слегка наклонила голову, и в её голосе прорезались леденящие деловые нотки. — То, что ты отклонился от базовой программы и… слишком сильно привязался к моей дочери, лишь досадная системная аномалия. Не более.
Кулаки Цербера сжались сильнее с тихим титановым хрустом. Он сделал тяжёлый шаг в её сторону. Но Персефона даже не шелохнулась. Она прекрасно знала, что была куда опаснее него.
— Хватит! — я резко шагнула вперёд, вставая между ними, и зло уставилась на неё. — Оставь его в покое. Ему и так приходится реабилитироваться после тебя.
— Извиняться я не собираюсь, — отмахнулась Персефона, высокомерно вздёрнув подбородок. — Я выполняла свою задачу. Решала проблему корпорации.
— А сейчас ты что здесь выполняешь? Снова задачу? — я прищурилась, заставляя её смотреть мне в глаза. — Или ты всё-таки приехала, потому что принимаешь моё предложение?
Персефона выдержала паузу. Затем медленно повернулась, по-хозяйски опустилась в небольшое кожаное кресло, стоявшее рядом с диваном, и сделала небрежный, царственный жест рукой в сторону свободных подушек. Пригласила нас присесть. В нашем же доме. Наглость высшего пилотажа.
Мы с Цербером нехотя подчинились и сели рядом. Напряжение в комнате можно было резать ножом.
Персефона закинула ногу на ногу, поправила манжет пиджака и нарушила тишину:
— Я обдумала твоё предложение. Очень внимательно. И нахожу его вполне приемлемым для себя. Правда, с некоторыми оговорками.
В груди полыхнула надежда, но внутренний параноик тут же выставил щиты. Как ни крути, я никогда не могла ей доверять.
— Это с какими ещё оговорками? — я прищурилась, сильнее вдавливаясь в подушки дивана.
— Не вредить своей семье, — ровно, почти обыденно произнесла она. — Даже если очень хочется.
— По-твоему, я способна на такое? — я усмехнулась.
— Акции компании неминуемо полетят на дно, — Персефона проигнорировала мою иронию, перейдя на сухой язык цифр. — Они потеряют миллиарды. Нас захлестнёт волна прессы, суды, нападки обывателей. Тебя, кстати, тоже зацепит рикошетом. Но если ты, судя по твоей авантюре, готова прыгнуть под этот пресс, то остальная семья — нет. И они имеют полное право узнать о твоём маленьком крестовом походе до того, как ты вывалишь свою правду в медиа. Им нужно время. Либо подготовить подушку безопасности, либо оперативно слить свои акции.
— И какой в этом смысл? — я качнула головой, чувствуя подвох. — Они же первыми попытаются мне помешать.
— Дорогая, — в голосе Персефоны промелькнула снисходительная, почти жалостливая интонация. — У тебя на руках будут неоспоримые факты. Такое невозможно опровергнуть или замять, как бы они ни старались. Они это поймут.
Я замолчала, переваривая информацию. Логика была железной, но в этой схеме не хватало одного важного элемента. Главного элемента.
— А как же дед? — тихо спросила я, глядя ей прямо в глаза. — Он этого так не оставит.
Персефона на секунду опустила взгляд на свои безупречные ногти, и её лицо на миг показалось абсолютно каменным.
— Он не будет вмешиваться.
— Это ещё почему? Дед — и вдруг останется в стороне после твоего предательства? Не смеши меня.
— Он тяжело болен, — Персефона подняла на меня свои холодные глаза. — Врачи дают ему от силы год. Ему уже глубоко плевать на котировки акций.
Новость о деде обухом ударила по голове. В ушах противно запищало, а комната на секунду будто покачнулась. Дед. Железный человек, который ещё недавно казался мне вечным и нерушимым — точно так же, как и его чёртова корпорация. Умирает? Я отказывалась в это верить. Казалось, этот старик назло всем проживёт ещё добрую сотню лет.