В президиуме восседали члены Палаты: пожилые мужчины в официальных костюмах и одна женщина с непроницаемым лицом бывшей прокурорши. Они сверлили меня взглядами, которые я никак не могла прочесть. Жаждали скандала? Боялись его? Или уже догадывались, какой ядерный чемоданчик я притащила с собой?
Я подошла к трибуне, уверенным жестом положила на неё пустой блокнот — чисто психологический трюк, который мы отрепетировали с Евой, чтобы я выглядела серьёзнее, будто принесла сто страниц тезисов. Щёлкнула тумблером микрофона. В зале мгновенно повисла тишина. Настолько густая и липкая, что я отчётливо услышала собственное дыхание.
— Уважаемые члены Общественной палаты, уважаемые гости, дамы и господа, — начала я, изо всех сил заставляя голос звучать ровно, хотя сердце внутри норовило выскочить и сплясать чечётку прямо на трибуне. — Шесть месяцев назад я стояла в этом же городе, в этих же стенах. Но в совершенно другом качестве. Тогда я пришла просить у чиновников официальный статус для моей правозащитной организации «Право на сознание». Мне отказали. Дважды. Минюст посчитал, что наша тема «не соответствует приоритетам государственной политики».
Я сделала паузу, демонстративно выдерживая ледяной взгляд тётки из президиума.
— Сегодня я пришла сюда без ваших виз и разрешений. Потому что некоторые истины в чиновничьем одобрении не нуждаются.
По залу прошелестел многоголосый шёпот. В первом ряду заёрзали, зашевелились журналисты, спешно перепроверяя диктофоны и наводя объективы тяжёлых камер.
— Вы все прекрасно знаете, кто я, — я обвела взглядом притихшие ряды, — но на всякий случай напомню. Агата Градова. Приёмная дочь Леонида Корсакова и Марии Градовой. Внучка Михаила Градова, основателя корпорации «Эйдолон». Акционер. Политолог по образованию. И человек, который последние полгода безуспешно пытается до вас достучаться.
На слове «достучаться» голос предательски дрогнул. Чёрт. Чтобы потянуть время и вернуть лицу каменное выражение, я неторопливо потянулась к стакану и сделала глоток ледяной воды. Помогло.
— «Эйдолон» — крупнейший производитель андроидов на планете. Наша продукция заполнила каждый дом, каждую больницу, каждый ресторан. Машины заменили нам продавцов, нянь, сиделок, верных друзей… и даже любимых. Лозунг «Любовь, которую можно купить» навяз в зубах у каждого. Но никто из вас не знает настоящую цену этой любви.
Я перехватила пульт и с силой вдавила кнопку. За моей спиной с тихим гулом ожил светодиодный экран. Зал ахнул. На панели загорелся первый документ — подробный инженерный чертёж биопроцессора последнего поколения в разрезе. В графе спецификации биоматериала чётким техническим шрифтом горело: «Нейронные структуры на основе индуцированных стволовых клеток человеческого мозга».
— Вот что на самом деле скрывает корпорация за глянцевыми рекламными буклетами, — я указала рукой на светящуюся схему. — Полные пакеты этих документов сегодня в восемь часов утра были официально переданы в Следственный комитет, Генеральную прокуратуру и Совет по правам человека. А также — отправлены ведущим независимым расследователям из шести стран мира.
Зал взорвался. Чиновники в президиуме, секунду назад сидевшие с непроницаемыми лицами, разом подобрались. «Прокурорша» сузила глаза, а пожилой мужчина слева от неё судорожно поправил галстук, словно тот стал ему мал. Журналисты строчили в блокнотах со скоростью пулемётов. Настоящий, чистый, управляемый хаос. Я позволила себе ровно секунду, чтобы молча насладиться этой картиной, а затем властным жестом подняла ладонь.
— Я понимаю, как тяжело это принять. Но наши «особые» модели — не бездушные железки. Это полноценные личности, способные к эмпатии, рефлексии и мышлению. Если говорить простым языком: их центральные процессоры работают на живой человеческой органике. Раньше наука уже создавала wetware-компьютеры, но инженеры никогда не переступали черту. Существовала негласная этическая грань, запрещающая стимулировать синаптическую пластичность таких чипов. Потому что за этой гранью биомасса обретает самосознание. И «Эйдолон» эту грань сознательно стёр.