— Ладно, — согласилась я. — Ты первый.
Лим откинулся на спинку кресла. На его лице появилось выражение задумчивости — человека, собирающего воедино разрозненные фрагменты мозаики.
— Знаешь, что меня больше всего смущало в ваших андроидах? — спросил он. — Не ваша схоластическая программа эмпатии, не адаптивные алгоритмы и даже не способность к самообучению. А то, из чего они состоят. — Он замолчал, собираясь с мыслями. — Обычно конкуренты, изучая ваших андроидов, сразу лезут в процессор, — продолжил он. — Пытаются понять, как вы ставите свою программу в тех же «Аресах». Как добиваетесь такой… убедительной симуляции чувств. Я тоже лез. Годами. И каждый раз упирался в стену. — Он покачал головой. — Но потом я понял: искать нужно не внутри.
Лим поднял руку и коснулся собственной шеи — там, где у человека проходит сонная артерия.
— Гидравлика. Вот где надо было искать с самого начала. Шланги, насосы, масло… обычное дело для машин. Я смотрел на ваши схемы, видел эти трубки и думал: «Ну да, стандартная система охлаждения и смазки полимерных мышц». Ничего особенного. — Его голос стал тише, почти заговорщицким. — Но я залез в спецификации глубже, чем положено. Гораздо глубже. Пришлось разобрать андроида полностью — до последнего винтика. Это был один из «Аресов». Я потратил на него три недели, работал по ночам, прятался от собственных сотрудников. И когда наконец добрался до магистральной гидравлической линии и взял пробу состава, который в ней циркулирует…
Он замолчал. В павильоне слышалось только дыхание — моё, прерывистое, и его, ровное, размеренное. Цербер, казалось, вообще перестал имитировать жизнедеятельность.
— Что? — нетерпеливо выдохнула я.
— Там не масло, — произнёс Лим. — Там сложнейший синтетический коктейль. Глюкоза, растворённый кислород, десятки аминокислот, электролиты, факторы роста… Это больше похоже на питательную среду для выращивания клеточных культур, чем на смазку для поршней. — Он посмотрел на меня долгим, испытующим взглядом. — Я сначала подумал: может, это новая система охлаждения? Или какой-то безумный способ самовосстановления полимеров, требующий органической подпитки? — он покачал головой. — Но нет. Корпорация спрятала эту систему внутри металлических трубок так искусно, что любой техник, любой инженер примет их за обычные гидравлические шланги. Те же разъёмы, те же фитинги, та же маркировка. Но внутри — не масло.
Я подошла ближе, невольно задержав дыхание.
— Зачем роботу «кормить» свои узлы сахаром и кислородом?
— У меня только одно логичное предположение, — ответил Лим. — Они пытаются имитировать биологические процессы.
— Но для чего?
Лим задумчиво потёр подбородок, размышляя вслух:
— Чтобы повысить энергоэффективность? Возможно. Чтобы ускорить регенерацию полимеров? Тоже вариант. Но есть ещё одна причина. — Он выдохнул. — А что, если внутри этого бронированного черепа спрятано что-то настолько хрупкое, настолько уязвимое, что оно просто задохнётся без постоянной подпитки кислородом и глюкозой?
Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
— Но это бред, — мой голос прозвучал хрипло, почти умоляюще. — Кто в здравом уме станет запихивать живые ткани в машину?
— Тот, кто понял, что кремний достиг своего предела. — Глаза Лима лихорадочно блеснули. — Тот, кто знает: никакой нейропроцессор, никакой квантовый чип никогда не сможет имитировать пластичность живого мозга. Можно распараллеливать вычисления, увеличивать тактовую частоту, наращивать количество ядер — но это всё равно будет имитация. Очень быстрая, очень точная, но мёртвая.
Он перевёл дыхание.
— Поэтому можно поставить в машину не просто процессор, а «wetware».
— О чём ты? — я с трудом ворочала языком. — Что это вообще такое?
— «Wetware», — Лим произнёс это слово так, словно оно было проклятием. — Органический органоид. Мини-мозг, выращенный из стволовых клеток в лабораторных условиях. Нейроны, сформированные в строго определённую структуру, подключённые к электродам. Он не имитирует логику, как обычный ИИ, — он мыслит. По-настоящему. Потому что это настоящий мозг. Маленький, примитивный, специализированный — но живой.
Я смотрела на него и ничего не видела. Перед глазами плыли багровые круги — то ли отражение заката, то ли мигрень наконец добралась до меня, обвивая виски раскалённой проволокой.
— Связь между этим «мозгом» и телом идёт через электроды, — продолжал Лим. — Они переводят химические сигналы нейронов в цифровой код для конечностей и сенсоров. А питание… про «кровь» в трубках я тебе уже рассказал.