— Я хочу спать! — выдохнула я, и в голосе прозвучала детская обида. — Дай мне хотя бы полчаса тишины! Полчаса, чёрт возьми!
Я резко отвернулась, уткнулась лицом в прохладную кожу сиденья и закрыла глаза. Дышала глубоко, пытаясь заглушить пульсацию в висках. За спиной царила тишина, нарушаемая лишь едва слышным гулом двигателя.
Сон, конечно, не шёл. Он никогда не приходил, когда был так нужен. Вместо этого в голову лезли мысли — беспорядочные, назойливые, как мошки у фонаря.
Спереди послышался лёгкий щелчок. Цербер включил музыку. Тихо, почти на грани слышимости. Что-то инструментальное, меланхоличное, без слов. Он знал, что уснуть это мне не поможет, но, возможно, хоть немного отвлечёт.
Так я и пролежала всю дорогу, снова не сомкнув глаз. Ни на минуту. Веки будто налились свинцом, а под ними метались стаи бессмысленных, назойливых мыслей. Ох, я скоро и правда перестану отличать сон и явь. Грань стирается с каждым днём, и это меня добьёт. Однажды я просто встану и создам с Цербером свой собственный клуб. Первое и единственное правило которого будет — никогда не связываться с роднёй. НИКОГДА.
Через час мы наконец подъехали к аэропорту. Припарковали машину на платной стоянке. Её должен был забрать какой-то клерк из фирмы, у которой мы её арендовали. Я вылезла, потянулась — кости хрустнули с таким звуком, будто я разбираю старый механизм. Цербер, к его чести, почти как приличный компаньон, молча вытащил из багажника мой единственный, но увесистый чемодан.
Мой статус, которым я нечасто пользуюсь, ускорил всю процедуру. Стоило мне зайти в бизнес-зал и назвать имя, как к нам подбежала менеджер для «особо важных персон». Она долго извинялась за задержку самолёта, что вызвало у меня лишь улыбку — ведь это мы приехали раньше, а не рейс опоздал. Затем она, минуя очередь, проводила меня прямо к трапу, суетясь, как наседка, пока не убедилась, что я села в кресло. Как я и говорила — няньки мне не нужны. Но стоит кому-то узнать, кто я, все сразу начинают выслуживаться. Это бесконечно утомительно.
Я заняла место у иллюминатора справа. Цербер устроился через проход — слева. Мы переглянулись.
— Эй, — позвала я. — Не хочешь подсесть поближе? Вечно ты жмёшься где-то в стороне.
Он медленно повернул голову.
— Ты сама сказала, я должен быть… эм, — он сделал паузу, подбирая слово, — почтительным?
Я усмехнулась. Поправила складку на брюках.
— Услужливым. Я это имела в виду. — Я поманила его пальцем. — Иди сюда, вдруг мне понадобится помассировать ноги?
— Вот сама и массируй, — отозвался он, переводя взгляд к спинке кресла впереди. — Не буду я заниматься таким бесполезным и энергозатратным делом. Мне тут даже подзарядиться негде. А деградация элементов питания — это не смешно.
— У них же есть специальные переносные аккумуляторы, — парировала я. — Для таких, как ты. С разъёмами под все модели.
— Вот ещё, — фыркнул он. — Это всё равно что тебе вместо ужина в твоём мишленовском ресторане дали бы сухой паёк. Технически — питание. По факту — издевательство.
— Какой ты прихотливый, — покачала я головой.
Он отвернулся к иллюминатору, к уже загудевшим двигателям.
— Ты сама не лучше, — пробурчал себе под нос, но я отлично расслышала.
В салон зашла Ева Соколова. Она остановилась у входа, окидывая пустое пространство недоумённым взглядом. Наши глаза встретились. Я весело, почти по-девичьи, поманила её рукой.
— Иди сюда! Место свободно!
Она шла ко мне неуверенно, словно ступала по тонкому льду, осматриваясь по сторонам. Села в кресло рядом, прижав к себе сумочку.
— Почему тут больше никого нет? — спросила она тихо, будто боясь нарушить тишину.
— А, это потому что я всё выкупила, — ответила я с небрежной лёгкостью, наблюдая за её реакцией.
Она медленно повернулась ко мне. В её глазах было не восхищение, а холодный, почти бухгалтерский расчёт.
— Что? Это же… наверное, стоило целое состояние.
— Зато мы сможем свободно поговорить. Без лишних глаз и ушей. Иногда приватность — лучшая инвестиция.
Зашла стюардесса. Молодая, профессиональная, но и её смущала наша немногочисленность. Она начала стандартный инструктаж, обращаясь почти исключительно ко мне. Мы пристегнулись. Самолёт тронулся, набрал скорость, оторвался от земли. Я люблю этот момент — толчок в спину, чувство невесомости и власти одновременно.
Я заметила, как Ева сжалась. Не просто напряглась — она буквально вжалась в кресло, пальцы впились в подлокотники так, что костяшки побелели. Дыхание стало частым и поверхностным. Я не стала долго думать. Просто накрыла её холодную, напряжённую руку своей ладонью. От моего прикосновения она, похоже, вздрогнула. Я отпустила.