Цербер нависал надо мной, упёршись руками по обе стороны моего лица. Грудная клетка тяжело вздымалась. Он пристально смотрел на меня.
Налетела волна, ударила в наши тела, окатив водой до самых бёдер. Платье вздулось пузырём, намокло ещё больше и прилипло к коже. Я закашлялась, выплёвывая солёную воду, но взгляда не отвела.
Мы смотрели друг на друга.
Он отнял правую руку от песка. Медленно, очень медленно, будто каждое движение давалось ему с невероятным трудом, поднёс её к моему лицу.
Я замерла.
Его пальцы коснулись моей щеки, но в этом прикосновении не было механической отстранённости. Он водил подушечками по коже, словно изучал, запоминал, впитывал.
Потом рука скользнула ниже. По шее — я судорожно сглотнула, чувствуя, как пальцы задерживаются на бешено бьющейся жилке. Ещё ниже — ключицы, впадинка между ними — и наконец остановилась прямо на моей груди, там, где бешено колотилось сердце.
На его лице застыла такая концентрация, будто он разминировал бомбу. Каждая черта напряжена: брови сведены, губы плотно сжаты. Он боялся. Боялся не рассчитать силу, надавить слишком сильно, сломать.
— Я бы отдал все эти годы жизни, — тихо сказал он. — Все до единого. Лишь бы иметь возможность хотя бы раз почувствовать, как это — просто касаться твоей кожи. По-настоящему.
У меня внутри что-то оборвалось.
За свою жизнь я пересмотрела тонны ромкомов. Там были признания под дождём, под окнами, на вокзалах, чёрт побери, даже на крышах небоскрёбов. Но ничто — слышите, ничто — не трогало меня так, как эти слова, произнесённые сейчас, когда морская вода раз за разом накрывала наши тела, оставляя на коже солёную плёнку.
Я подняла руку. Медленно, осторожно, будто он мог исчезнуть от любого резкого движения. Коснулась его щеки.
Он прижался к моей ладони — чуть заметным, почти неуловимым движением. Не отрывая от меня своих красных глаз.
С моих губ невольно сорвалось:
— Цербер... я тебе небезразлична?
Он моргнул. Раз. Два.
Потом вдруг наклонился и уткнулся лицом мне в шею, зарываясь носом в мокрые волосы, рассыпавшиеся по песку. Я почувствовала, как его грудь прижимается к моей, как руки обхватывают меня, притягивая ближе.
Он выдохнул мне прямо в шею:
— Я не знаю, что со мной происходит. Но ты вызываешь у меня те же чувства... что и тот кот.
Я замерла на секунду.
Кот?
А потом хохот вырвался из горла — громкий, истеричный, неконтролируемый.
Цербер резко отпрянул и уставился на меня с неподдельным недоумением.
— Что смешного? — спросил он, и в голосе зазвучала обида.
Я утирала слёзы — от смеха, от напряжения, от всего сразу — и никак не могла остановиться.
— По-твоему, — выдавила я сквозь смех, — я такая убогая, что ко мне можно испытывать только жалость, как к бездомному коту? Ну, Цербер, такого я от тебя не ожидала! А я-то думала, у нас всё серьёзно!
Он растерянно смотрел на меня сверху вниз, и его лицо медленно вытягивалось.
— Я... — начал он, запинаясь. — Нет, наверное, я не то хотел сказать... Просто я... я запутался!
Я воспользовалась его замешательством: упёрлась ладонями ему в грудь и толкнула что было сил.
Цербер, не ожидавший подвоха, завалился на спину, взметнув фонтан брызг. Волна тут же накрыла его с головой, окатив заодно и меня.
Я села, отплёвываясь, и уставилась на него с победным видом.
— Вот когда разберёшься, тогда и поговорим! — заявила я. — А сейчас ты только посмотри на меня! Я вся мокрая и в песке! Лим решит, что мы тут подрались! Или того хуже — что ты меня утопить пытался в порыве чувств!
Цербер лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в темнеющее небо, где уже зажигались первые звёзды. Вода накатывала на него, облизывала бока, а он даже не шевелился.
— За что мне это? — простонал он, глядя в небеса. Голос звучал обречённо. — Мало того, что я раб машины, так ещё моя рабовладелица — с приветом.
— А ну не зли меня! — крикнула я, грозно стукнув по воде.
Он сел и тяжело посмотрел на меня.
— Поехали отсюда, — сказал он. — Домой.
Я приподняла бровь.
— Уже? А как же «Сингапурские слинги»?
— Я тебе сам сделаю такой, когда приедем, — отрезал он, поднимаясь на ноги и отряхивая мокрые штаны. — Только... дай мне сначала порефлексировать. Мне ведь хотя бы это можно? Или у рабов машин нет права на личное время?
— Цербер, — тихо позвала я.
Он взглянул на меня сверху вниз.
— Что?
Я тоже встала, отряхивая с платья песок. Занятие было бесполезным: он намертво впитался в мокрую ткань.
— Я обещаю, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Мы во всём разберёмся. Нам просто нужно... переспать с этой мыслью. Переварить. Обоим. И мы обязательно придумаем, что делать дальше.