Ведь я не позволила ему сбежать.
Медленно, почти невесомо, я коснулась его подбородка, заставляя поднять голову и посмотреть на меня. В этот момент песня достигла пика, и я, не отрывая взгляда от его красных, непроницаемых глаз, прошептала слова вслед за вокалистом, превращая их в свои:
— Just don't give up, I'm workin' it out...— мой голос дрогнул, но я продолжила, почти касаясь его губ. — Please don't give in... I won't let you down.
Только не сдавайся, я во всём разберусь... Пожалуйста, не поддавайся... Я тебя не подведу.
Эти слова, спетые Ламбертом для миллионов, сейчас предназначались только одному в этой тесной стеклянной клетке. Я видела, как расширились его зрачки, почти затмив красную радужку, как замерло дыхание. На мгновение мне показалось, что стальная броня, которую он выстраивал годами, дала трещину.
Кабинка вздрогнула, начиная плавный спуск вниз, к реальности. Но здесь, на высоте, время остановилось.
Цербер склонился ниже. Его огромная ладонь, горячая и властная, легла мне на затылок, пальцы запутались в волосах, лишая возможности отстраниться — хотя я и не собиралась. Его лицо было так близко, что я видела каждую искру неонового света в потемневших глазах.
Почти касаясь моих губ, он выдохнул мне в губы, и его голос — низкий, вибрирующий, срывающийся — идеально попал в ритм песни:
— There might have been a time... When I would let you step away...— прошептал он, и я почувствовала, как его дыхание обжигает меня. — I wouldn't even try... but I think...
Он сделал паузу, и в этой тишине, на высоте двадцати одного метров над безумной толпой, его слова прозвучали как окончательный приговор собственной выдержке:
— ...You could save my life.
Было время, когда я бы позволил тебе уйти... я бы даже не пытался тебя удержать... но я думаю... ты могла бы спасти мою жизнь.
Цербер прильнул к моим губам.
Его поцелуй оказался порывистым, резковатым и неуклюжим — в этом движении сквозила неопытность существа, привыкшего наносить удары, а не дарить ласку. Я чувствовала, как он замер на мгновение, словно испугавшись собственной смелости, не зная, что делать дальше с этим обжигающим контактом. Это был его первый раз — первый настоящий вдох в мире чувств, который он никогда не понимал, но к которому так отчаянно стремился.
Я не отстранилась. Напротив, я мягко подалась вперёд, обвила его шею руками и ответила на этот робкий порыв всей страстью, на которую была способна. Я помогала, вела его, позволяя своей нежности смягчить угловатую силу. Его руки, до этого сжимавшие меня слишком крепко, постепенно расслабились, и он полностью отдался моменту.
Пока кабинка медленно спускалась под надрывный голос Ламберта, поцелуй становился всё глубже, отчаяннее, почти болезненным в своей жажде. Мои руки беспорядочно блуждали по его широкой груди, сминая ткань рубашки, а его ладонь медленно соскальзывала с моего затылка всё ниже, обжигая кожу сквозь тонкое платье.
В этот момент я совсем не думала, что творю. Я просто отдавалась тому бешеному натиску, который разожгли во мне эта песня, это безумное место и, прежде всего, сам Цербер. Всё остальное казалось таким незначительным — секреты деда, планы на компанию, интриги и заговоры. Был только он. Только мы.
Я чувствовала каждую секунду спуска. Цербер продолжал целовать меня, и в его движениях всё ещё угадывались та неловкость и смущение, с которыми он касался моей кожи — так, словно я была сделана из самого хрупкого в мире хрусталя. Его пальцы, привыкшие к оружию и стальной хватке, теперь почти невесомо очерчивали контуры моего лица, и от этого сердце пропускало удары.
Я хотела, чтобы этот спуск длился вечность, чтобы кабинка замерла на своей высоте, навсегда отрезав нас от реальности. Но колесо, увы, закончило свой круг.
Механический толчок у платформы отозвался во мне физической болью. Нам пришлось оторваться друг от друга. Двери с тихим шипением разъехались, впуская внутрь холодный кондиционированный воздух и вульгарный рёв клубного баса.
Мы вышли из кабинки, и мир вокруг снова взорвался: музыка и люди поглотили нас. Цербер мгновенно отступил на шаг, его лицо превратилось в непроницаемую маску, но я видела, как он сжимает и разжимает кулаки, пытаясь совладать с бурей внутри. Я и сама едва держалась на ногах, до конца не понимая, что сейчас произошло и как этот неумелый поцелуй перечеркнул всё, что было «до».
Мы поднялись обратно на VIP-балкон. Я шла, чувствуя, как дрожат колени, и молилась, чтобы никто не заметил моего состояния. Цербер двигался за мной тенью — бесшумный, собранный, но я знала: у него внутри творится то же самое.