Болезнь превратила её жизнь в долгое мучительное угасание, а его богатство — в бесполезную груду золота, неспособную купить ни одной здоровой клетки.
Я помню её уже больной. Смутно и обрывочно. Помню, как она пыталась меня обнять, а её руки начинали мелко дрожать и дёргаться. Помню её речь — она старалась говорить медленно, чётко, но слова всё равно распадались на отдельные, не связанные друг с другом звуки. А потом она перестала говорить совсем.
Она ушла тихо. От банального воспаления лёгких, с которым не справился её измученный мозг, забывший, как приказывать телу дышать и глотать. Последнее, что видел дед, — её застывшие руки, которые больше не дрожали в этом жутком наследственном танце.
Марии Градовой было всего тридцать лет.
Она оставила троих детей — моих старших братьев и меня. Её муж не слишком горевал. Напротив, он уже потирал руки, считая себя прямым наследником её акций. Но и тут дед оказался на шаг впереди. Он был с дочерью в последние дни и настоял, чтобы она составила завещание в пользу детей. Её долю поделили на три равные части. Это делало нас равными наследниками деда, и от его будущего завещания зависело, в чьи руки перейдёт контрольный пакет.
Отец, разумеется, был в ярости. Ещё не успело остыть тело матери, как он начал судебный процесс против собственных детей. Он кричал, что дед воспользовался её слабостью и заставил подписать это завещание. Чтобы избежать скандала, дело решили миром. Дед отдал отцу небольшую часть своих акций и посадил во главе компании, потому что сам больше не хотел быть у руля. Он оставил за собой право выбирать курс разработок, но сам заперся на заводе и почти не выходил в люди.
С тех пор и стали появляться «Аресы», «Афродиты», «Аиды». И все они были поразительно похожи на живых людей. Идеальные. Послушные. Любящие.
А я смотрела на пожилую пару, кормящую голубей, и думала: знали ли покупатели андроидов, что такое настоящая, не запрограммированная любовь? Знали ли они цену этой простой, тихой близости?
Михаил Сергеевич Градов — человек, опередивший своё время, — на самом деле был странным, чудаковатым и деспотичным стариком. Он настолько любил свою жену и дочь, что, потеряв их, не смог справиться. Он похоронил своё сердце в собственном царстве кремния и металла.
И теперь, глядя на то, как он создаёт «живые» машины, я понимала: он пытается не просто заработать. Он пытается воскресить. Вернуть то, что не смог уберечь. Но вместо этого создаёт тюрьмы для душ, которые даже не знают, что они — души.
— Долго ждала? — раздался голос у меня над ухом. Чуть хрипловатый со сна, но с привычной саркастичной ноткой.
Я повернула голову. Ева стояла надо мной, и выглядела она именно так, как должен выглядеть человек, которого выдернули из постели ни свет ни заря. Волосы стянуты в небрежный пучок, на носу — огромные солнечные очки, закрывающие пол-лица, в руке — стаканчик, судя по запаху, с кофе.
— Обычно меня безнадежно бесят опоздания, — произнесла я, позволив себе ленивую, почти сонную улыбку. — Но тебе, Ева, я готова простить всё.
Она проигнорировала моё великодушие с грацией человека, который за пятнадцать лет в корпоративных джунглях научился пропускать мимо ушей всё, что не касается дела. Плюхнувшись на скамейку рядом, она едва не расплескала кофе и окинула меня взглядом поверх очков.
— Где твой телохранитель? — спросила она вместо приветствия. — Неужели отпустила в самоволку?
— Отправила его за новой порцией кофе, — я демонстративно показала ей пустой стаканчик, который всё ещё сжимала в руках. — Но думаю, он понял: мне нужно поговорить с тобой наедине. Цербер многого не понимает в людях, но такие вещи… — я запнулась, подбирая слово, — …он чувствует.
Ева хмыкнула, но промолчала. Она посмотрела в сторону просыпающийся парк, на редких ранних бегунов, на туристов, уже оккупировавших лучшие ракурсы для фото. Я позволила ей минуту тишины.
— Почему так срочно? — наконец выдохнула она, отпив кофе и поморщившись то ли от горечи, то ли от моей навязчивости. — Ты разбудила меня среди ночи своим звонком. Я уж думала, случилось что.