Он перевёл имитацию дыхания.
— Мы вернёмся к тому, с чего начали. С той лишь разницей, что мне будет больно.
— Что? — я чувствовала, как внутри закипает волна возмущения. — Почему ты считаешь меня такой ужасной?
— Я не считаю тебя ужасной, — он говорил спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Ты самое прекрасное, что было в моей недолгой жизни.
— Но почему тогда... — слова застряли в горле, — ты не хочешь дать нам шанс?
Цербер посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.
— Потому что люди непостоянны. В отличие от машин, — он сделал паузу, давая словам осесть в воздухе. — Твои чувства закончатся. А мои будут продолжать жить.
Это было так больно и так несправедливо, что хотелось кричать. Хотелось бить его кулаками в грудь и заставить почувствовать хоть толику той боли, что разрывала меня сейчас.
Но вокруг были люди. Семья с детьми на соседней дорожке. Пожилая пара, всё ещё кормящая голубей. Туристы с камерами. Я не хотела устраивать цирк.
Я взяла себя в руки. Сжала всю волю в кулак, хотя безумно хотелось врезать ему по его идеальной морде.
— Это нечестно, — выдавила я сквозь зубы.
— Нечестно то, в какой ситуации мы оказались, — возразил он. — И ты сама сказала: я принадлежу себе. Значит, я имею право выбирать. Имею право не делать себе больно.
Я вырвала свою руку, которую он всё ещё сжимал, и вскочила на ноги. В висках застучало так, что перед глазами поплыли багровые круги. Головная боль, приглушённая утренней таблеткой, вернулась с утроенной силой.
— Так вот значит как! — я ткнула в него дрожащим пальцем, который выдавал меня с головой. — Вот как ты всё повернул! Ну и хрен с тобой! Катись ты знаешь куда? К деду!
Цербер смотрел на меня снизу вверх. В его красных глазах не было обиды — только бесконечная усталость.
— Успокойся, — тихо сказал он.
Я понимала, что веду себя глупо. Что истерика — непозволительная роскошь для человека в моём положении. Что за мной наблюдают. Но мне было очень больно. И я даже не понимала до конца почему. Как всё это могло так далеко зайти? Когда я успела привязаться к этому ворчливому, упрямому, странному андроиду настолько, что его слова раздирают меня на части?
Но ведь это он первый начал! То, что он сказал на берегу. То, что было между нами в клубе, на этом чёртовом колесе. Неужели я всё придумала?
Или, может, он прав?
Я знала себя. Знала, как быстро у меня загорается интерес к чему-то новому и как быстро гаснет. Люди, увлечения, страны, машины — всё это лишь смена декораций в бесконечном спектакле под названием «моя жизнь». Я никогда не была серьёзной. Ни в чём.
Неудивительно, что он решил: сегодняшняя ночь — всего лишь очередная игра.
Я развернулась и, не оглядываясь, зашагала прочь от скамьи. Прочь от него. Прочь от этого парка с его футуристическими деревьями и проклятым солнцем, которое уже поднялось и слепило глаза.
Краем глаза я видела, как он быстро встал, машинально подобрал с земли пустой стаканчик, салфетки, обёртку от моего бутерброда, сложил всё в пакет и двинулся за мной.
Я шла быстро, почти бежала, проваливаясь каблуками в мягкий газон и срезая углы — лишь бы не слышать его шагов за спиной.
Возле машины я резко развернулась. Он стоял в двух метрах, держа в руках пакет с мусором, и смотрел на меня, не делая попытки приблизиться.
Я протянула руку.
— Дай ключи.
Он покачал головой.
— Пожалуйста, возьми себя в руки. Я сам отвезу тебя в пентхаус.
— Я сказала, дай ключи, — повторила я, повышая голос.
Рука, сжимающая пакет, дрогнула. Он молчал несколько секунд, а потом, словно приняв какое-то важное, тяжёлое решение, выбросил пакет в урну, сунул руку в карман и достал ключи.
Я тут же выхватила их.
— Мне сесть на заднее сиденье? — покорно спросил он, видимо, чтобы не усугублять ситуацию.
— Нет, — отрезала я, открывая водительскую дверь. — Ты останешься тут.
Он удивлённо уставился на меня.
— Ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно. Тебе не мешает пройтись.
— До пентхауса несколько километров, — возразил он. — Я буду идти не один час.
— Значит, возьми такси, — я села за руль, хлопнув дверью. Опустила стекло и зыркнула на него через проём. Он стоял на тротуаре — белый, высокий, абсолютно чужой и одновременно самый близкий человек в этом мире.
— У меня не осталось денег, — тихо сказал он.
— Неужели? — я позволила себе кривую усмешку. — Какая жалость.
Я нажала на газ. Порше с рёвом сорвался с места, взвизгнув шинами по асфальту. В зеркале заднего вида я видела, как его фигура становится всё меньше и меньше. Он даже не двинулся с места. Просто стоял, глядя вслед уходящей машине, и ветер трепал его футболку.