Он послушно облизал его, не отводя взгляда.
Я добавила средний, потом безымянный. Он облизал и их — старательно, с какой-то почти собачьей преданностью, не ожидая подвоха.
Потом моя рука, мокрая от его слюны, скользнула вниз и сжала его уже очень твёрдый член. Я сжала у основания и медленно провела вверх, до самой головки, чувствуя, как он вздрагивает от каждого движения.
— Что ты со мной творишь, женщина? — простонал он мне в губы.
Я усмехнулась, глядя ему прямо в глаза:
— Тебе разве не нравится?
— Мне даже слишком нравится, — выдохнул он.
Я сама потянулась к его губам и, касаясь их почти невесомо, прошептала:
— Тогда расслабься и получай удовольствие.
Моя рука сжалась сильнее. Большой палец нашёл самую чувствительную точку на головке и надавил, описывая медленные круги. Он аж задохнулся, дёрнувшись в моей руке.
Я продолжала ласкать его, чувствуя, как тело начинает мелко подрагивать, дыхание сбивается, а поцелуи становятся всё более беспорядочными. Его язык сплетался с моим — отчаянно, жадно, а бёдра подстраивались под ритм моей руки.
Я специально решила возбудить его как следует. Мне нужно было, чтобы он кончил быстро. Настроения растягивать это на час, изображать страсть и делать вид, что мне это нужно, не было. Пусть лучше войдёт и через минуту выйдет. И каждый отправится по своим делам.
Но в этот момент Лим превзошёл все мои ожидания.
Его тело напряглось, выгнулось, и с хриплым, приглушённым стоном он излился прямо в мою руку. Горячая липкая влага растеклась по пальцам.
Я посмотрела на свою руку с лёгкой снисходительной жалостью. Бедняжка. Мои старания окупились с гораздо большим успехом, чем я думала. Перевозбудился. Кончил, даже не успев войти.
Он замер на мне, тяжело дыша, уткнувшись лицом в плечо.
— Эм... — выдохнул он наконец. — Я не хотел... То есть хотел, но не так быстро. Просто ты...
— Ничего страшного, — перебила я, уже потянувшись к бардачку, где всегда лежали салфетки. — Со всеми бывает.
Он слез с меня и кое-как вернулся на своё сиденье, пытаясь одновременно привести в порядок одежду и сохранить остатки достоинства.
— Но не со мной, — возразил он. В голосе звучала искренняя обида, смешанная с растерянностью. — Просто ты такая сексуальная, и твоя езда, и эти слова, и твоя рука... Это было чересчур. Я просто...
— Джексон, — я вытерла руку влажной салфеткой и повернулась к нему. — Не нужно лишних слов. Я всё поняла.
— Но я...
Я наклонилась и поцеловала его в губы. Коротко, но достаточно чувственно, чтобы он заткнулся.
— Всё было хорошо, — сказала я, глядя ему в глаза. — Продолжим в следующий раз.
Он присмирел. Удивительно, как мужчин бьют по самомнению такие вещи. Как они переживают из-за этого — даже больше, чем от осознания того, что ими чаще всего управляют через секс. Я открыла дверцу машины и вышла наружу. Утренний воздух ударил в лицо, смешанный с запахом зелени и далёкого моря. Где-то внизу, за зелёными склонами, лежал город. А надо мной, в ветвях старых деревьев, щебетали птицы, и этот беззаботный щебет казался таким неуместным после всего, что только что произошло в душном салоне «Порше».
— Ты куда? — донеслось из машины.
— Хочу подышать воздухом, — ответила я, не оборачиваясь. — Там стало душно.
Я отошла на пару шагов, к смотровой площадке, откуда открывался вид на море. Облокотилась на перила, глядя, как внизу, у причалов, копошатся маленькие фигурки людей. Вдох. Выдох.
Солнце поднималось всё выше, золотя верхушки небоскрёбов в даунтауне. Красиво. Спокойно. И абсолютно пусто внутри.
10 (+18)
Я вернулась в пентхаус уже во второй половине дня. Сначала отвезла Джексона на работу — как раз впритык к его совещанию. Он так торопился, что мне не пришлось тратить время на долгие прощания: достаточно было просто пылко поцеловать его напоследок, давая понять, что это не последний раз. Джексон вышел из машины слегка ошалевший, поправил пиджак, который успел помяться в нашей спешке, и бросил на меня взгляд, полный благодарности, недоумения и острого, почти болезненного желания повторить. Он был умным мужчиной, но, как и многие умные люди, терялся, когда у него перехватывали инициативу. Достаточно было продержать его в таком состоянии хотя бы до того момента, когда он уже не сможет отступить, — и всё будет в порядке.
Но всё же как я к этому пришла?
Я думала об этом всю дорогу: пока крутила руль, перестраивалась из ряда в ряд, сигналила какому-то придурку на «Тойоте», который подрезал меня на эстакаде. Я вспоминала, как Цербер смотрел на меня на скамейке в парке. О чём он говорил тогда — про «неспособность дать то, что мне нужно». О Джексоне и его жадных глазах, которые раздевали меня даже когда мы просто обсуждали работу. О деньгах, власти, компании, семье и этих чёртовых биопроцессорах.