— Я... — начал он и запнулся. — Я всего лишь хотел, чтобы мы были вдвоём. Всегда. Ты и я. Как раньше.
— Как раньше уже не будет, — твёрдо сказала я. — Ты либо придерживаешься своих слов и отпускаешь меня, либо идёшь до конца, даже если тебе страшно. Реши уже наконец: кто ты — человек или машина?
Он сжал наши переплетённые пальцы ещё сильнее. Так сильно, что на мгновение мне стало больно, но я не отдёрнула руку. В этот момент я не видела перед собой андроида. Я видела мужчину. Со своими чувствами, желаниями и страхами. Мужчину, который боялся рисковать, боялся испытать боль, с которой не смог бы справиться, боялся, несмотря на весь мой эгоизм, причинить физическую боль мне.
Его машинное мышление сводилось к тому, что людям необходим физиологический контакт. И в чём-то он был прав. Как бы мы ни хотели идеализировать любовь между мужчиной и женщиной — любая любовь умрёт, если не подпитывать её желанием доставлять друг другу искреннее удовольствие. Иначе это не любовь, а просто дружба. Но в одном он глубоко ошибался. Ни у одного человека на земле нет правильных протоколов любви. Есть только желание и практика. Его человеческая часть, возможно, это понимала, а вот машинная, привыкшая всё доводить до идеала, отчаянно сопротивлялась мысли, что придётся учиться тому, что не было заложено в программу. Самостоятельно.
Он склонился ниже. Его пальцы отпустили мои и медленно заскользили от запястий вверх по рукам, до самых плеч. Даже через тонкую блузку я чувствовала это прикосновение — жаркое, изучающее. Пальцы двинулись ниже, очерчивая мой силуэт по бокам, будто он пытался запомнить каждый изгиб. Руки дошли до бёдер, и он сжал их — сильно, собственнически.
Затем он медленно, будто каждое движение давалось ему с невероятным трудом, начал расстёгивать мою блузку. Пуговицы выскальзывали из петель одна за другой — он делал это неуклюже, пальцы дрожали, но он упрямо продолжал.
Я не шевелилась. Молчала. Просто следила за его движениями, боясь, что если сейчас хоть что-то произнесу, он просто сбежит. Самое правильное — позволить ему почувствовать контроль надо мной. Тот самый контроль, которого он так желал.
Он расстегнул последнюю пуговицу и развёл полы блузки в стороны. Его взгляд упал на обнажившуюся грудь в кружевном белье без чашечек — тонком, почти прозрачном. Он не касался меня, но одного того, с каким благоговением он смотрел на моё тело, хватило, чтобы я запылала изнутри.
Ведь нам, женщинам, так мало нужно для возбуждения. Не красивый обнажённый мужчина рядом, творящий с тобой неприличные вещи, а мужчина, который одним своим видом показывает, как сходит по тебе с ума. Это лучше любого афродизиака.
Его правая рука робко легла мне на грудь. Он неловко сжал, стараясь рассчитать силу.
— Слишком мягкая, — выдохнул он, и в его голосе слышалось искреннее удивление.
Я едва сдержала усмешку.
— А ты где-то видел твёрдые? — спросила я.
Он сжал зубы — то ли от раздражения, то ли от моей насмешки — и положил левую руку на вторую грудь. Сжал обе одновременно. В этот раз увереннее.
Я, как и с Лимом, позволила себе поощрительный вздох. Правда, сейчас он был искренним. Абсолютно. Потому что разница между этими двумя моментами оказалась колоссальной. С Лимом я играла роль. С Цербером — просто была.
Он будто приободрился.
— Тебе такое нравится? — спросил он, и в голосе прозвучала робкая надежда.
— Можешь сжимать посильнее, — ответила я. — Я не сломаюсь.
Он вздрогнул, но послушался. Сжал сильнее. Его пальцы мяли мою грудь, и это было... это было чертовски приятно. А потом он замер, завис, будто не зная, что делать дальше. Его взгляд заметался по моему лицу, по телу, по комнате — ищущий, растерянный.
Я приподнялась на локтях, склонила голову набок.
— Может, снимешь футболку? — предложила я как можно небрежнее. — Хочу посмотреть на твой шикарный пресс.
Он слез с меня, молча стянул футболку через голову и отбросил в сторону. Затем устремил на меня взгляд — одновременно жадный и растерянный, словно щенок, который принёс палку, но не знает, что с ней делать дальше.
Глядя на него, я невольно вспомнила то, что сделала утром. Но нет — не испытывала стыда. Ни капли. Я сделала то, что планировала с самого начала, просто продолжала колебаться. Мне нужен был Джексон. Но нужен был и Цербер. И я понимала, что хочу его не меньше, чем он меня.
Я села на кровати, подложив ноги под себя, и потянулась к нему. Мои руки коснулись его пресса — твёрдого, идеально очерченного, как у греческого бога. Пальцы прочертили дорожку вверх, по кубикам мышц, до самой груди. Мне было не важно, чувствует ли он это по-настоящему — его сенсоры всё равно должны были передать прикосновения.