Я выдавила подобие улыбки, хотя знала, что вышло паршиво. Подошла к столу и опустилась в одно из свободных кресел, стараясь держать спину прямо и смотреть на всех с привычной, чуть надменной скукой. Цербер, не говоря ни слова, бесшумно отделился от меня и направился к стене, присоединяясь к «коллегам».
— Блудная дочь вернулась, — раздался голос отца. Отец даже не потрудился скрыть сарказм. — И, как всегда, опоздала.
Я промолчала, лишь чуть заметно повела бровью.
— Пунктуальность — это не про неё, — подхватил Алексей, окидывая меня пренебрежительным взглядом. — Сколько себя помню, это всегда было очевидно. Вечно где-то шляется, а мы её ждём.
— Садись поближе ко мне, сестрёнка, — Илья изобразил на лице подобие радушной улыбки, которая не коснулась его глаз. Он похлопал по соседнему креслу, указывая на место рядом с собой. — Расскажешь о своих путешествиях. Слышал, ты была в России? Даже странно. Обычно ты предпочитаешь жить за рубежом, подальше от... нас.
Я проигнорировала его жест (мне хотелось, чтобы моё кресло было ещё дальше от Ильи) и произнесла в пространство:
— Я тоже рада вас видеть.
В этот момент в кабинет бесшумно вошли двое официантов и внесли пару тяжёлых резных графинов. Поставили их на стол, рядом с хрустальными стаканами. Зная вкус моего отца к показной тяжеловесной роскоши, это наверняка был выдержанный бренди, который он считал признаком хорошего тона. Мило, что они меня подождали, прежде чем наклюкаться. Ведь если бы они уже выпили, то стали бы ещё невыносимее, чем обычно. Хотя куда уж больше.
Я украдкой посмотрела на деда. Он сидел в своём кресле-троне и наблюдал за нами с выражением лёгкой брезгливой скуки на лице. Ему было всё равно на нашу перепалку. Персефона склонилась к его уху и что-то зашептала. Её губы почти касались седого виска. Дед внимательно слушал, периодически кивая, и его цепкий выцветший взгляд на секунду остановился на мне, потом скользнул куда-то за мою спину, туда, где стоял Цербер.
Пока я наблюдала за этой немой сценой, отец и Алексей уже вовсю наливали себе бренди. Сделали по жадному глотку. А Илья, не спрашивая, плеснул янтарной жидкости в ещё один стакан и протянул его мне через стол.
— Держи. Промочи горло.
Я покачала головой, жестом останавливая его.
— Я не буду пить.
Он удивлённо приподнял бровь, и на лице появилась та самая мерзкая усмешка, которую я ненавидела с детства.
— С каких это пор? Помнится, ты никогда не была против выпить.
— Многое изменилось, — спокойно ответила я, глядя ему прямо в глаза.
Илья взял свой стакан, откинулся на спинку кресла и, сделав изрядный глоток, процедил:
— В самом деле? — он смаковал бренди, глядя на меня поверх стакана. — Судя по тому, как ты всегда нажиралась на каждом совместном мероприятии, я думал, рано или поздно ты сопьёшься.
Я отодвинула бокал подальше, на край стола, демонстрируя, что не притронусь к нему.
— Я же младшая в семье, — произнесла с ледяной вежливостью, глядя на брата в упор. — Мне надо беречь здоровье. Мне вас ещё хоронить.
Алексей издал короткий резкий звук — нечто среднее между «тц» и шипением. Илья же, напротив, расхохотался. Смех у него был таким же неприятным, как и усмешка.
Отец с глухим стуком поставил стакан на стол, давая понять, что его терпение на исходе.
— Ни уважения, ни ума, — процедил он, обращаясь ко мне. — Как была бестолочью, так ею и осталась.
Я не стала комментировать. Пытаться что-либо доказать этим троим — себе дороже. Пусть лучше считают меня праздной пустой дурочкой, как и всегда.
Я бросила быстрый взгляд на Цербера.
Он стоял у стены, застыв в той же позе, что и другие андроиды, но не был с ними. Его красные глаза на мгновение встретились с моими, и в этом коротком, почти неуловимом взгляде я прочитала всё. Ему неуютно среди них. Так же, как и мне — среди моей семьи. Мы оба были белыми воронами в своих стаях, застывшими в неестественных позах в ожидании, когда закончится этот фарс.
— Вы там наговорились? — раздался скрипучий сухой голос деда.
Все разом повернули головы: дед больше не слушал Персефону — она снова выпрямилась и сложила руки на спинке его кресла, как верная служанка. Он повернулся к нам с таким видом, будто наше жалкое существование оскорбляло его до глубины души. Он не терпел, когда им пренебрегали.
Отец мгновенно сменил раздражённый тон на подобострастный и затараторил:
— Мы закончили, Михаил Сергеевич. Закончили. И с нетерпением ждём, чтобы узнать, что же вы хотели нам сказать.