Я краем глаза увидела, как Цербер дёрнулся. Совсем чуть-чуть — едва заметное движение плечом, которое для обычного человека осталось бы незамеченным. Но я увидела. Он тут же взял себя в руки и застыл с непроницаемым лицом. Остальные андроиды не шелохнулись. Они даже не моргнули. Стояли, как мебель.
Отец вскочил с места с такой скоростью, что его кресло чуть не упало.
— Михаил Сергеевич! — его голос сорвался на фальцет. — Это же прорыв! Вы — настоящий гений! Нет, вы даже выше этого!
Он заметался по комнате, размахивая руками. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает липкая тяжёлая волна отвращения.
— Это превратит нашу компанию из поставщиков удовольствия и, между нами говоря, шпионов, — отец понизил голос до театрального шёпота, — в серьёзных игроков! Это совсем другой уровень! Другой масштаб! Мы будем влиять на политику, на расклады сил! Это...
Алексей, всегда осторожный, прервал его:
— А разве нет никаких конвенций, которые нас остановят? — спросил он с нотками сомнения в голосе. — Какие-нибудь международные соглашения... Женевские конвенции?
Илья, уже успевший приложиться к бренди ещё пару раз, махнул рукой с пьяной беспечностью:
— Братец, не говори ерунды, — он икнул. — Андроидов никто никогда не рассматривал как военную силу. Юридически это серая зона, полный вакуум. Так что никаких «конвенций» не существует. Да и в самом деле, чем они отличаются от обычной техники? От танка, от самолёта, от дрона? — он развёл руками. — Они же не живые.
И тут меня прорвало.
Я не помню, как вскочила. Не помню, как моя рука схватила тот самый тяжёлый хрустальный бокал с бренди, который мне предлагал Илья. Помню только слепящую, выжигающую всё внутри ярость. Я швырнула его вдоль стола.
Бокал пролетел над полированной поверхностью, кувыркаясь в воздухе и расплёскивая янтарную жидкость во все стороны. Часть брызг попала на отца и Алексея.
— Вы сейчас себя слышите? — мой голос сорвался на хрип. Я оперлась руками о стол, чувствуя, как дрожат пальцы. — Вы понимаете, что это вообще означает?
Отец, отряхивая брызги с пиджака, уставился на меня с искренним недоумением.
— Ещё больше денег? — предположил он, будто это был самый очевидный ответ в мире.
— Ты только о них и можешь думать? — закричала я, чувствуя, как срываюсь в истерику. — Они тебе совсем затмили разум? Это тебе не игрушки! Они будут убивать! Понимаешь? У-би-вать!
Алексей, в отличие от меня державший себя в руках (либо уже привыкший к моим странностям), вытирал лицо салфеткой и процедил с раздражением:
— И что? Это же не мы их убьём. Разве производитель пистолета несёт ответственность за то, что из его пистолета будут стрелять?
— Это неэтично! — выкрикнула я.
Илья мерзко, пьяно рассмеялся. Его смех эхом разнёсся по комнате, отражаясь от высоких потолков.
— Это ты-то говоришь об этике? — он ткнул в меня пальцем, едва не потеряв равновесие. — Что с тобой, сестрёнка? Жалеешь какой-то искусственный интеллект? Уж ты-то должна понимать, что это всего лишь машины. У них нет ни чувств, ни желаний. Дадим команду воевать — пойдут воевать. Сломаются — продадим новые.
Я посмотрела на них. На отца, который уже прикидывал в уме, как подскочат наши акции. На Алексея, анализирующего юридические риски. На Илью — уже поддатого и самодовольного. Меня разрывало от презрения к людям, которых я должна была называть своей семьёй. Пускай они и не знали о биопроцессорах — это не имело никакого значения. Уже то, что мы станем создателями машин для убийств, должно было привести в ужас любого, у кого есть сердце. Любого, кто способен на эмпатию. Но они даже не дрогнули. Они только потирали руки, предвкушая прибыль.
Дед, единственный сохранявший спокойствие во всей этой вакханалии, подошёл к главе стола. Персефона бесшумной тенью следовала за ним.
— Удивительно, — произнёс он задумчиво, глядя на меня. — Удивительно, что кто-то из вас вообще знает такие слова, как «этика».
Он обвёл взглядом отца и братьев — и в этом взгляде читалось такое презрение, что они поёжились. Даже Илья перестал хихикать.
— Тем не менее курс мы не изменим, — продолжил дед, и его голос зазвучал жёстче. — Мир меняется, человечество не стоит на месте и изобретает всё более изощрённые способы себя уничтожить. Будто... — он запнулся, и на его лице мелькнуло что-то похожее на тень давней боли. — Будто болезней им мало.
Он перевёл дыхание, собираясь с мыслями.