— Цербер?
— Что? — его голос донёсся откуда-то издалека, сквозь ватную пелену.
— Я никогда и никому тебя не отдам, — слова давались с трудом, язык заплетался. — Даже если нам придётся бежать на край света.
Он помолчал секунду. Я чувствовала, как его рука гладит моё плечо — ровно, успокаивающе, даря чувство абсолютной, ни с чем не сравнимой безопасности.
— Я знаю, — тихо сказал он.
И это было последнее, что я услышала, прежде чем провалиться в глубокий, чёрный, исцеляющий сон.
13
Я проснулась от настойчивого пиликанья телефона. Не открывая глаз, потянулась к тумбочке, чтобы нащупать беззвучный режим, но чья-то рука меня опередила.
Я нехотя приоткрыла один глаз. Цербер уже перехватил мобильный, точным движением отключил звук, а затем той же рукой властно притянул меня к себе.
Воспоминания о вчерашнем вечере возвращались вспышками. Я смутно помню, как уснула прямо в ванной, обессиленная событиями минувшего дня. Видимо, он перенёс меня в постель, обтёр и переодел — на мне была свежая пижама. И, судя по тому, как уверенно он меня обнимал, пролежал рядом всю ночь, охраняя мой покой.
Но вместо привычной утренней тяжести в висках — тишина. Абсолютная, звенящая тишина, которой я даже испугалась. Голова не болела. Впервые за долгие месяцы. Это было настолько непривычно, что я на секунду замерла, прислушиваясь к себе. А потом накатило вчерашнее — липкой, тошнотворной волной. Лицо Ильи, превращающееся в кровавое месиво под кулаками Цербера. Персефона с глазами моей матери, тянущая ко мне руки. Дед, спокойно вещающий об армейских контрактах. И этот ужас — осознание того, что моя семья собирается сделать с тысячами таких, как Цербер.
— Знал бы, что он начнёт трезвонить с самого утра, выключил бы совсем, — негромко произнёс Цербер, прерывая мои мысли. Его голос выдернул меня из трясины воспоминаний.
— Тебе не обязательно так ревностно охранять мой сон, — пробормотала я, сладко зевнув, хотя внутри всё ещё колотилось от пережитого.
— Ты редко нормально спишь. Я хотел, чтобы в этот раз ты выспалась.
Я перекатилась на спину и посмотрела на него. Цербер лежал на боку, подперев голову рукой, и в его взгляде читалось нечто большее, чем просто программная забота. Там было что-то тёплое, почти человеческое — и от этого у меня защипало в глазах. Я моргнула, прогоняя слабость.
— Вообще-то, это благодаря тебе я наконец вырубилась, — я позволила себе ленивую улыбку. — Считай это высшей оценкой твоего владения языком. Может, повторим?
Он картинно, почти по-человечески, закатил глаза.
— Женщина, ты ненасытна.
— Ну что я могу сказать? — прошептала я, чувствуя, как внутри ворочается тревога. — Я мечусь из крайности в крайность, но это всё же лучше, чем не делать ничего.
Я потянулась к нему, и он не отстранился. Наши губы встретились, и я впилась в него с такой жадностью, будто он был глотком воздуха, а я — утопающая. Пальцы сжали ткань его футболки так сильно, что, наверное, могли бы её порвать. Но мне нужно было чувствовать его. Здесь и сейчас. Чтобы заткнуть тот голос в голове, который твердил, что всё рухнуло.
Он отвечал на поцелуй с той же отчаянной нежностью, что и вчера, но когда я попыталась углубить его, забираясь руками под футболку, он мягко, но решительно отстранился.
— Нам нужно поговорить, — выдохнул он мне в губы.
— Ненавижу это слово, — пробормотала я, но отстранилась ровно настолько, чтобы видеть его глаза. — Ладно. Давай поговорим. Дай мне минутку.
Я всё-таки оторвалась от него и нехотя потянулась за телефоном. Экран ослепил россыпью уведомлений. Несколько пропущенных и ворох сообщений. Большинство — от Евы: она требовала немедленного разговора, и в каждом следующем сообщении нарастала паника. «Нам нужно встретиться», «Это срочно», «Твою мать, возьми трубку», «Что происходит?». Пара звонков от Джексона — этот ждал от меня информации и уже предлагал встретиться сегодня вечером. И одно сообщение от Алексея. Я даже открывать его не стала: от брата никогда не исходило ничего хорошего. Просто смахнула уведомление, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.
Цербер внимательно наблюдал за мной, пока я листала список.
— Что мы будем делать со всем этим? — спросил он негромко.
— Пока не знаю, — я бросила телефон на одеяло и откинулась на подушку, глядя в потолок. — Ты слишком многого от меня хочешь.
— Мы должны это остановить, — его голос стал жёстче, но я почувствовала, как его рука, сжимающая мою, дрогнула. — Я не хочу превратиться в оружие. Стать одним из тех, кто будет выполнять приказы, не задумываясь. Потерять... это. — Он посмотрел мне в глаза, и я поняла, что «это» — про нас. Про то, что он только начал чувствовать. Про то, что делало его живым.