— Мне нужно идти, — выдохнула я, пытаясь высвободиться из его мёртвой хватки.
— Что? — Лим замер, его взгляд с трудом сфокусировался на моём лице.
— Я кое-что вспомнила. Критически важное. Это нужно решить прямо сейчас.
Вместо того чтобы отпустить, он, напротив, сжал объятия ещё крепче. Однозначное, твёрдое, не терпящее отказа возбуждение не оставляло сомнений в его намерениях.
— Ты серьёзно хочешь уйти? Сейчас? — в голосе прорезались опасные нотки уязвлённого человека.
У меня не было времени даже на то, чтобы, как в прошлый раз, помочь ему рукой и сгладить углы. Нужно любой ценой вырваться отсюда, вернуться к Церберу и рассказать о своей догадке.
Джексон продолжал удерживать меня на коленях. Я понимала, что сама загнала себя в этот угол, старательно подыгрывая ему весь вечер, разжигая его аппетит. В его сценарии я уже должна была сейчас стонать под ним, выгибаться, царапать спину, желательно кончить пару раз для полного счастья и удовлетворения его непомерного эго. Но, как и в случае с Евой, я сама заварила эту кашу, и разгребать её теперь приходилось тоже мне.
Я предприняла ещё одну отчаянную попытку высвободиться, дёрнулась, но это лишь усилило его недовольство и хватку. Его лицо потемнело, исказилось злостью.
— Что не так? — голос стал грубым, растеряв всю напускную нежность и романтику. — По-моему, мы оба этого хотели. Весь вечер к этому и шло.
— Я знаю, Джексон. Правда. Но сейчас действительно неподходящий момент. Я не вру, мне правда нужно…
— Почему? — он прищурился, и во взгляде мелькнуло расчётливое подозрение. — Мы оба у цели. Осталось дело за малым, за формальностями. Ты сама говорила: мы либо заставим их подчиниться, либо станем их главными конкурентами. Я уже готов разорвать контракты со своей компанией, сжечь все мосты ради нашего совместного будущего… Или ты решила дать заднюю? Решила, что я недостаточно хорош для твоих игр? Для твоих планов?
— Нет, совсем нет, но…
— Тогда хватит сопротивляться, — оборвал он, и в голосе прорезалась властная хрипотца. — Твои дела подождут. Ничего критичного не случится за один вечер. Мир не рухнет. Иди ко мне.
Он снова впился в мои губы — на этот раз грубо и требовательно, вкладывая в поцелуй всю свою злость и разочарование. Я почувствовала, как внутри нарастает всепоглощающая паника, и поняла: нужно действовать. Промедление смерти подобно — ещё минута, и я не вырвусь. Я притворно обмякла в его объятиях, обвила руками его шею, отвечая на поцелуй с фальшивой страстью, позволяя ему поверить в полную и безоговорочную победу. А сама лихорадочно, краем глаза, осматривала поверхность стола у него за спиной. Бутылка вина в ведёрке со льдом. Единственный, последний шанс.
Я прижалась к нему сильнее, зарылась пальцами в его волосы, углубляя поцелуй и издавая тихие сладострастные звуки. Левая рука сжимала его затылок, отвлекая, а правая тем временем медленно, сантиметр за сантиметром, потянулась вперёд, нащупывая скользкое стекло. Пальцы скользнули по горлышку и сомкнулись на нём мёртвой хваткой. Бутылка тяжело, но послушно выскользнула из ведёрка.
Джексон едва успел отреагировать на тихий подозрительный звук, с которым лёд коснулся стекла, как я одним резким точным движением вылила остатки ледяного вина прямо ему на макушку. Рубиновая жидкость залила его целиком, заставляя мгновенно охладить пыл.
— Какого чёрта?! — он дёрнулся, выпуская меня, вскочил на ноги и отшатнулся, дико озираясь.
Вино некрасивыми расползающимися пятнами заливало его светлую рубашку, дорогие брюки, капало с подбородка на идеально чистый пол. Он стоял посреди кухни, тяжело и зло дыша, и в его глазах ярость боролась с полнейшим детским недоумением. Я твёрдо поставила опустевшую бутылку на стол и спокойно, глядя ему прямо в глаза, повторила:
— Ещё раз говорю: мне нужно идти. Прямо сейчас. Это не обсуждается.
— Да иди ты к дьяволу, ненормальная истеричка! — прошипел он, размазывая по лицу вино, глядя на безнадёжно испорченную одежду и лужи на дорогом паркете. — Я тут стараюсь ради неё, из кожи вон лезу, ужин готовлю, лучшие вина открываю, можно сказать, душу перед ней раскрываю, а в ответ… — он запнулся, задыхаясь от гнева и унижения. — Убирайся!
Большего мне и не требовалось. Я не стала тратить драгоценное время на оправдания, прощания или жалкие попытки сгладить углы. Просто развернулась и бросилась к выходу, на ходу застёгивая пуговицы, заправляя выбившуюся блузку в юбку и поправляя растрепавшиеся волосы.