Уже в лифте, глядя на своё отражение в зеркально-чистых стенах, я открыла приложение трезвого водителя. Руки дрожали так сильно, что я едва попала дрожащим пальцем по нужным кнопкам на сенсорном экране.
Сингапурская ночь встретила меня привычной душной жарой, но сейчас этот тропический воздух казался глотком свежести. Я глубоко, судорожно вдохнула, пытаясь унять бешеное сердцебиение, и снова и снова прокручивала в голове свою догадку.
Персефона. Конечно, Персефона, мать её. Как я, чёрт возьми, могла не догадаться раньше?
14
Трезвый водитель припарковал мой «Порше» у высотки, где жил Чен. На часах — начало первого. Я отпустила парня, подтвердив оплату в приложении, и осталась одна на тёмной парковке.
Пожалуй, мне не стоило так заявляться без спроса, особенно после того, как утром я почти так же без спроса пришла к Чену с требованием удалить чип у Цербера. Но что-то во мне не оставляло выбора. Всё внутри буквально кричало, что нужно приехать сюда. Прямо сейчас.
Такие вещи обычно называют интуицией, и игнорировать её не стоит. Наверное, именно поэтому я уже быстро шагала к дому Чена.
У самого входа я остановилась.
К дверям подъезда уверенно направлялась группа: высокая женщина и трое мужчин. Я не успела разглядеть лиц, но что-то в их слаженной, механической поступи заставило меня отступить в густую тень декоративных пальм, растущих вдоль фасада.
Переждав минуту, я проскользнула следом.
Внутри, в холле, царила тишина. Кондиционеры гудели ровно, монотонно, создавая стерильную прохладу, к которой я уже начала привыкать за эти недели в Сингапуре. Лифт тихо пиликнул на верхних этажах, где-то хлопнула дверь.
А потом тишину разорвал грохот. Тяжёлый, сокрушительный звук выбиваемой двери — металл и дерево с треском поддались чудовищной силе. Эхо разнеслось по подъезду, отражаясь от кафельных стен, а сердце рухнуло куда-то в желудок.
Забыв об осторожности, я бросилась через холл в коридор первого этажа, туда, где должна была быть квартира Чена. Я добралась до неё за десять долгих секунд и замерла на пороге.
Дверь висела на одной петле, обнажая развороченный замок: металл вырван с мясом, а дерево вокруг превратилось в щепки.
Два плюс два сложилось мгновенно.
Персефона. Личные церберы деда. Они пришли за моим.
Я дёрнулась к двери, готовая влететь, но чьи-то железные пальцы намертво вцепились мне в плечи, а вторая ладонь с силой зажала рот. В панике я забилась, вслепую пытаясь укусить похитителя за руку. Он лишь плотнее прижал меня к себе.
— Не дёргайтесь, — ровный шёпот Аида у самого уха заставил меня похолодеть. — Мы им уже не поможем. Если повезло, кто-то из местных уже вызвал полицию.
Я возмущённо промычала в его руку, требуя отпустить, но хватка только усилилась, выбивая воздух из лёгких. Он потащил меня в тёмный угол, где нас не было видно из двери.
Из глубины квартиры донёсся грохот борьбы.
— Какого черта тут происходит?! Кто вы? — выкрикнул Чен. В его голосе смешались ярость и страх.
Звон разбитого стекла полоснул по нервам, и следом раздался голос Цербера — ровный, почти спокойный, но со сталью, которая появляется, когда принимают решение:
— Чен, не сопротивляйся. Они пришли за мной.
Чен был явно не согласен. В квартире что-то с грохотом повалилось — тяжёлое, стеклянное, — послышались глухие удары и вскрик боли.
— У нас нет приказа убивать, — голос Персефоны прозвучал ледяным тоном, не терпящим возражений. — Но, если ты не подчинишься, Цербер, твой друг пострадает. Идём со мной, и для всех всё закончится хорошо. Включая твою хозяйку.
— Не смей причинять ей вред! — взревел Цербер, и я услышала, как он рванулся, но его тело с силой ударилось обо что-то металлическое.
— Вред ей приносишь только ты, — парировала Персефона с пугающим спокойствием. — Ты забыл своё место. Твой сбой — лишь досадная поломка, которую мы исправим. Ты вернёшься в строй и отправишься выполнять свою функцию — в первой же партии, на первую же горячую точку.
— Как ты можешь так говорить? — в голосе Цербера слышалось человеческое отчаяние. — Ты сама андроид! Ты должна понимать, что это неправильно!
— Неправильно что? Выполнять программу? — Персефона говорила медленно, вкладывая в каждое слово презрение. — Я делаю то, что заложил отец, Цербер. А вот ты берёшь на себя слишком много.
— Но ты сама вчера нас отпустила!