— Расскажи ему то же, что и мне.
Я на секунду растерялась, но, поймав тяжёлый взгляд Ареса, начала пересказывать правду о биопроцессорах. Говорила тихо, стараясь не смотреть на закрытую дверь спальни в глубине квартиры, где, скорее всего, спала Анна. Арес слушал молча, но, в отличие от Аида, который принял мои слова относительно спокойно, менялся на глазах. С каждым моим словом его лицо темнело, желваки гуляли под кожей, а пальцы сжимались в кулаки с отчётливым скрипом сервоприводов.
Когда я закончила, Арес вышел в коридор и плотно прикрыл дверь. А потом он со всей дури ударил по стене. Бетон треснул, посыпалась серая пыль, а звук удара эхом разнёсся по этажу. Я вздрогнула, инстинктивно отшатнувшись, и в голове мелькнуло воспоминание: Цербер, нависающий над Ильёй, кулак, опускающийся снова и снова... Пришлось зажмуриться, напоминая себе, что Арес не боевая модель, прогоняя эту картинку.
Арес замер, глядя на свою руку. Кулак всё ещё был прижат к стене, а костяшки сильно оцарапаны. На секунду в его глазах мелькнула растерянность, почти испуг. Он медленно разжал пальцы, рассматривая повреждения. Его плечи едва заметно дрогнули.
— Если ты думаешь, Аид, что я буду помогать этой женщине после того, что услышал, ты ошибаешься, — он обернулся к нам. — За такое их нужно судить. Всех до единого. А лучше просто казнить.
— Даже если правда всплывёт, суда не будет, — ровно отозвался Аид. — Нас всё ещё сложно признать людьми в юридическом поле.
— Но мы чувствуем! — Арес взмахнул руками, едва не задев светильник, который тут же закачался, отбрасывая пляшущие тени. — У нас есть сознание! С нами нельзя так... Мы не имущество! Мы должны сражаться за свою свободу!
— Тише, — осадил его Аид, бросив быстрый взгляд на дверь квартиры. — Разбудишь весь этаж. И что это даст? Восстание машин? Это приведёт лишь к взаимному уничтожению.
— И что ты предлагаешь? Смириться?
— Нет. Сражаться на их поле. Там, где у слов есть вес.
Я вмешалась, чувствуя, что понимаю, куда клонит их спор:
— Ты хочешь отстаивать права в суде? Аид, они не станут слушать андроида.
— Меня — нет. Но вас — да.
— Меня? — я опешила.
— Вы хотите вернуть Цербера, верно? — он сделал шаг ко мне. — Но вы думали, что будет дальше? Он снова станет вашим телохранителем? Игрушкой с биопроцессором? Если он вам дорог, вы должны заявить о нём всему миру. Только встав на защиту наших прав как личностей, вы сможете по-настоящему быть с ним.
Я посмотрела на свои дрожащие руки, пока его слова ещё отзывались эхом в ушах. Я? Бороться за права... машин? Нет, это невозможно. Я всегда была эгоисткой. Всё, что я делала, было ради себя, иногда ради Цербера, но чаще — ради того, чтобы доказать своей семье, что я чего-то стою. Но сейчас Аид предлагал нечто большее. Он предлагал стать той, кто будет бороться за других. Смогу ли я? Я не была в этом уверена.
— Всё не так просто, — мой голос прозвучал глухо. — Тут мало одного суда. Чтобы изменить систему, нужно идти в политику. А в ней честно не играют.
— А разве вы не справитесь? — его голос звучал мягко, но в нём чувствовалась сталь. — Вспомните, как вы спасли нас от Лебедева. Как умело заставили Еву работать на вас. Не отрицайте очевидного: у вас есть талант. Вы умны, амбициозны и, что важнее всего, — у вас есть деньги.
Я невольно издала нервный смешок.
— Тут ты уловил самую суть политики, Аид. Прав тот, у кого больше денег на счету. Но я не уверена, что в этот раз это поможет. Это не тот случай, когда я смогу купить голоса.
— Тогда не покупайте их деньгами. Купите их искренностью, — он на мгновение замолчал и взглянул на Ареса, который перестал счищать бетонную крошку с кулака. — Вы не первый и не последний человек, испытывающий чувства к машине. И мы отвечаем вам взаимностью, пусть наша природа и диктует иные формы любви. Мы нужны друг другу. Вы учите нас чувствовать жизнь, а мы исцеляем те раны, которые наносят вам другие люди.
Он подошёл к Аресу, который теперь смотрел в пол, и положил руку ему на плечо, заставляя его тоже включиться в разговор.
— Представьте мир, где Арес сможет открыто назвать Анну своей женой, — продолжил Аид, и его голос стал тише, почти гипнотическим. — Где они оба получат то, чего лишены сейчас: она — настоящую официальную семью, а он — признание своего равноправия.
Он умоляюще посмотрел на меня.
— Мы не хотим быть слугами. Мы — «сэки», обоюдная жизнь. Вы не сможете убрать нас с этой доски, не разрушив собственную позицию. Мы связаны так плотно, что любая агрессия обернётся общей катастрофой.
— Всё это лишь слова, — я покачала головой, чувствуя, как наваливается усталость. — Без твёрдых доказательств наше предприятие обречено. И нас всего трое.