– У меня его нет. Он есть только у Эшли Юджина и ребят из бригады, – с грустью проговорила Томоко.
– Ты даже здесь бесполезна, – сказал я и закончил на этом разговор.
Попытавшись встать с песка меня вдруг охватило резкое жжение в груди, создавалось ощущение словно внутри медленно и плавно кто-то разрушает моё тело изнутри.
Яркий свет…
В ту же секунду я вижу яркий свет, который мне надоел.
Красный и синий, как обычно, находились за гранью всего этого, наблюдая за ситуацией, каким-то неизведанным способом. Однако не это было удивительным, а то, что в первый раз и тот, и другой разделяли одну эмоцию, это была эмоция явного понимания ситуации, но в то же время неконтролируемого страха.
– Теперь, у вас уже нет смысла враждовать я прав? – сказал подходящий позади доктор. – в данной ситуации, контроль должен взять синий. Спорить здесь глупо!
Как же я не выношу видеть всё это, не понимать, что это, а самое главное забывать про всё то, что здесь происходит. Прямо сейчас я вижу непонимание не только в своих глазах, но и в глазах кого-то другого, кого-то тактильного, кого-то живого, это ты? Ты, как и я не понимаешь, что происходит? Знаешь, доктор мне всегда рассказывал очень интересную историю, которую говорил вспоминать каждый раз, когда я засомневаюсь в себе.
В одном доме жили два брата, полностью одинаковые, но абсолютно разные. Они постоянно ссорились между друг другом из-за своего мировоззрения. Один очень сильно ненавидел людскую природу, считая её чем-то ограниченным, слабым, безэмоциональным. А другой превозносил людей до небес, считая их чем-то удивительным. Они так и не узнали кто из них прав, а кто виноват. Но когда хозяин дома разделял их по комнатам, случился парадокс. Тот брат, что ненавидел людей за их ограниченность, стал обладать невероятно крепкой оболочкой дома, но при этом лишился половины всех его снабжений, кроме пылающего очага. А тот, который превозносил людей до небес лишился управления крепких стен, но зато получил тепло, воду, уют, а самое главное жизнь. Так и спорят братья о том, что нужно им обменяться своими частями, то один уступает, то другой, однако решение у них одно…
Яркий свет обрывает все глупости и смыслы.
Синяя энергия прошла прямо по моему телу, дав что-то похожее на жизнь и чувства. Невероятно! Это же – реальные эмоции, ощущения. Невозможно! Я почувствовал в своих руках гладкость песка, дуновение лёгкого ветра, отчётливые звуки, в далёких уголках этой песочницы, знакомая напевающая мелодия.
Я открыл глаза и осознал, что уже стемнело, передо мной сидела Томоко с явным недовольным выражением лица.
– Ну и кто из нас ещё бесполезный? – фыркнула Томоко.
– Я знаю где они! Я слышу их. Они рядом. Бежим! – вдруг с громким ликом радости произнёс я и побежал по песку.
– Стой, подожди, – растерянно ответила, не успевающая за мной Томоко.
Я бежал в сторону очень знакомых песен, которые Кирмарк напевал всё это время, всё ближе и ближе. Такие знакомые песни, звуки гитары, пересечённые с барабанами приходят ко мне как образ, когда я слышу простые напевы с далёких расстояний. Я словно бегу на эти звуки, как на чей-то зов о помощи.
Но я опоздал. Вы когда-нибудь ощущали тяжесть всего тела, неутомимый груз головы, которая постоянно кружится, а ещё и заливается какой-то жидкостью – слёзы?
Я смог найти Кирмарка отчаянно напевавшего чью-то песню со словами: «Одеялом лоскутным на ней – Город в дорожной петле. А над городом плывут облака, Закрывая небесный свет. А над городом – желтый дым, Городу две тысячи лет, Прожитых под светом Звезды по имени Солнце…»
При этом, напевая эту песню, я видел, как он лежал в наполовину закопанном песке, который постепенно окутывал всё его тело, начиная от маленьких песчинок, попадающих в его седую бороду, заканчивая довольно болезненными соприкосновениями этого песка с глазами. Возможно это была причина по которой он плакал.
– О! Пришёл всё-таки, смотрите-ка на него, ты теперь синеватый, – переменив своё настроение, весело говорил Кирмарк.
– Эй! Привет, выглядишь не очень, давай я помогу, – сразу предложил я.
– Даже не думай, мне удобно, к тому же я не могу так долго воздействовать на эту вселенную, это его… окончательное решение – засмеялся Кирмарк. – А если серьёзно, то я дохну не от раны или чего-то подобного – это самая обычная старость. И знаешь, что самое обидное, хрен пойми, успеешь закончить свою предсмертную речь или нет, а вдруг всё оборвётся на самой важной части, – закончил он и снова громко рассмеялся.