Ошарашенный Герберт не успел вымолвить ни слова, а я уже мчалась в гостиную к заветной чашке горячего чая. Сделав глоток и немного расплескав жидкость по платью (руки дрожали от невероятного волнения), я продолжила:
— Ты не представляешь, какие у них лица были, когда я заявила, что замуж за Марселя даже под страхом смерти не пойду! — я захохотала, пребывая в состоянии невиданной истеричной эйфории. — А уж какой свод ругательств я им представила, ты просто обзавидовался бы!
Свобода пьянила не хуже алкоголя; было ощущение, что я парю в паре сантиметров над землей. Герберт обнял меня как-то неожиданно крепко и прошептал на ухо: «Потанцуем?» От его близости снова закружилась голова; поцелуй на выставке вспомнился отчаянно ярко.
Мы танцевали медляк под песню Zaz и непринужденно беседовали. Если учесть, что взгляд мой бесконечное количество раз упал на его губы, непринужденность ведения диалога давалась мне очень нелегко. Сейчас, когда Герберт не был ни заправским ловеласом, ни грозой богемной тусовки, он казался трогательным и хрупким. Светлые пряди растрепались, острые черты смягчились; на лице была нежность, а в глазах — дерзость барышни, слегка приподнимающей подол платьица для своего нетерпеливого кавалера. Теперь, после моего признания, он чувствовал себя еще увереннее прежнего. Он показался мне сейчас невообразимо милым, и от этого факта меня неожиданно повело. Коленки задрожали от щемящего предвкушения чего-то доселе недоступного и неизведанного, а разум забил самую настоящую тревогу. Губы Герберта находились непозволительно близко и будоражили мое девичье воображение своей еще недавней восхитительной запретностью.
Конечно, Герберт был не только очень мил, он был еще и чертовски хорош, а уж сочетание осмелевшего взгляда благородной девицы и невинной улыбки пай-мальчика представляло собой гремучую смесь. Герберт умел нравиться, флиртуя и как самоуверенный красавец, и как хорошенькая смущенная барышня (на последнее особенно велись плохое знающие его девушки, стоило только ему стыдливо опустить глаза и легонько зарумяниться). Не знаю, где он прошел такую хорошую школу, но теперь уже это действовало и на меня — весьма холодную особу, у которой даже собственный жених не мог вызвать легкую дрожь.
И сейчас, когда рука Герберта уверенно возлежала на моей талии, а его губы манили хлеще, чем лакомый кусок свежего морковного торта, я осознала, ощущая при этом невыносимо приятный стыд, что жажду его, и жажду невероятно. Меня охватил какой-то щенячий восторг и, теряя остатки здравого смысла (если я вообще могла когда-то похвастаться его наличием), я поцеловала наконец желанные губы.
Герберт, зараза, совсем не удивился подобному повороту событий (в его голове произошедшее на выставке тоже было еще слишком свежо) и поцеловал меня в ответ. Надо сказать, Марсель, придерживавшийся консервативных взглядов на брак, никогда не целовался по-настоящему, а только слегка прижимался своим ртом к моему. Герберт же целовал меня, всем своим видом демонстрируя, что наконец-таки дорвался до желанного объекта. Я, в свою очередь, старалась не отставать. От одного его касания мне становилось невыносимо горячо, терпко, вязко, я хватала ртом воздух, позволив себе на секунду оторваться от его губ, дышать стало нечем. От одного его касания меня охватывало чувство бесконечного восторга, мне хотелось рыдать навзрыд и одновременно хохотать, как хохочут лишь счастливцы или глупцы — настолько это было прекрасно. Впрочем, особенно насладиться процессом мне не дали. Герберт нестерпимо быстро (как мне показалось) оторвался от моих губ, за руку вытянул из гостиной и увлек вглубь квартиры.
Когда я проснулась следующим утром, его уже не было рядом. Судя по чарующему запаху и легкому позваниванию посуды, Герберт, как и приличествует всякой заботливой женушке, готовил нам завтрак. Я, наскоро запрыгнув в платье и быстро умывшись, в предвкушении проследовала на кухню. Впрочем, проследовала — это громко сказано, потому что в данный момент я скорее была похожа на нашкодившего ребенка в ожидании заветной порки, которая старательно караулила меня дома.
— Доброе утро, — улыбнулся Герберт из-за стола. — Я приготовил сырники и кофе.
Он смущенно потупил взгляд, снова превращаясь в очаровательную институтку, а мне снова страшно захотелось его поцеловать.
— Телефон твой звонил где-то в одиннадцать, ты уже спала. Я его отключил, ты же не против? — он мило покраснел, протягивая мне мобильник.
Телефон чужой нам, видите ли, стыдно трогать, зато вытворять всякие, мягко говоря, неприличные вещички с невинной девушкой (пусть и сходящей с ума от страсти) — это пожалуйста, сколько угодно.
— Спасибо, Берти, — я приняла устройство, села и отпила кофе.
Десять пропущенных, мать моя! И даже Марсель удосужился сделать пару звонков.
— Ты не собираешься перезванивать? — спросила моя «барышня», кокетливо приглаживая пальчиком усики над верхней губкой.
— Боюсь, я еще не успела довести их до необходимой кондиции, — заявила я тоном знатока, коварно усмехнувшись. — Вот когда они почувствуют реальную угрозу, убедившись, что я не блефовала, сбегая из дома, и испугаются настолько, что будут готовы выполнить любой мой каприз, вот тогда я им и перезвоню. Или, что будет еще эффективнее, нагряну домой за вещами.
— Вот чертовка! Творишь с беднягами, что только пожелаешь, — он легонько засмеялся.
— Ничего, — успокоила я его. — Можно немножко и веревочки повить, им это только на пользу пойдет. Так какие у нас планы на сегодня?
— Мне надо к завтрашнему тесту по русской литературе подготовиться, — Герберт картинно вздохнул. — Это же твой конек. Поможешь?
— А что мне за это будет? — игриво поинтересовалась я.
— Все, что твоя душенька коварная пожелает, — Герберт обреченно опустил глазоньки долу, а когда поднял взгляд, в нем заплясали лукавые огоньки.
— Так и быть, неси сюда свои многострадальные конспекты, — милостиво согласилась моя коварная душенька.
Герберт вскочил, смазанно целуя меня на ходу, Зефиром унесся по направлению к двери — и вдруг развернулся.
— Только вот свадьбу ты зря отменила, — добавил он серьезно, хотя уголки его губ предательски задрожали.
Я посмотрела на него удивленно.
— Подмену жениха все равно никто бы не заметил.