Мне приходится балансировать на тонкой грани, пытаясь втереться к Эрику Майерсу в доверие и одновременно не поддаться на его манипуляции. Оказывается, работенка у Флетчера Фокса сложнее, чем я думала.
Машинка, закончив стирку, подает звуковой сигнал, и во внезапно наступившей тишине из кухни раздается явственное мяуканье. Мы оба поворачиваемся на звук.
– У вас кошка? – спрашивает Эрик, напряженно вглядываясь в экран.
Хочется соврать, однако из кухни вновь доносится мяуканье.
– Угу.
В следующий раз надо будет закрыть ее в спальне – не хочу, чтобы он знал обо мне больше, чем следует.
– Какая?
– Черепаховая.
Эрик с улыбкой кивает.
– Как ее зовут?
– Эм-м-м… Киса, – отвечаю я, заливаясь краской.
Он, конечно, понял, что это неправда, ну и наплевать: я слишком часто использую имя Бабушки в качестве пароля, не хватало еще ему назвать.
– У меня тоже когда-то был кот, Марти, – улыбнувшись, вспоминает Эрик. Потом его лицо мрачнеет. – Его убили соседские мальчишки.
Содрогнувшись, я невольно задаюсь вопросом: а не убил ли Эрик Майерс кота сам, чтобы потом спроецировать свой поступок на других? Ведь социопаты именно так и делают. Вдруг он решил попрактиковаться, прежде чем переходить к более крупным млекопитающим?
– Ужас какой.
– Да. Некоторые люди чрезвычайно жестоки, – он осекается, видимо, осознав, что эти слова применимы и к нему, и качает головой. – Нет, я не такой. Никогда бы подобного не сделал.
– Конечно.
Я бы с удовольствием посочувствовала ему, чтобы усыпить бдительность, прежде чем обрушить на него свой самый очевидный вопрос, только вот на это нет времени: Тоби дала мне всего полгода.
– Давайте поговорим о татуировке, – предлагаю я.
Глава 13
Не могу открыть глаза. Мокрые колени ломит от боли и холода.
– Проснись! – мысленно кричу я сама себе.
Пытаюсь пошевелить пальцами – ничего не выходит. Я в каком-то параличе. Глаза не открываются: веки словно приклеились. Пробую кричать, и с пересохших, потрескавшихся губ срывается едва слышный хрип. Глаза по-прежнему закрыты. Я ни от кого не убегаю, не отбиваюсь. Просто застыла и не могу пошевелиться.
Проснись! Ты спишь! Открой глаза! ПРОСНИСЬ!
Медленно-медленно разлепляю веки и оглядываюсь, пытаясь сообразить, где я. Машинально протягиваю руку, ожидая нащупать Бабушку, и ищу глазами Джея. Потом понимаю – я не в своей постели и даже не дома.
Сознание внезапно проясняется, и в памяти всплывает все: девичник, охотничий домик, кровавые шестерки на стене, «Белая вдова»… Замечаю, что я не в спальном мешке у камина в гостиной, а Лэйни и Мэлоди рядом нет. Я лежу на жестком холодном полу, откуда практически ничего не видно. Пальцами нащупываю щербатую плитку, сливное отверстие… Глаза привыкают к темноте и выхватывают очертания желтой уточки.
Уточка? Отодвинув шторку, с огромным трудом собираюсь с мыслями и прихожу к выводу, что я в душе. Ну, уже неплохо. Наверное, ходила во сне и оказалась в спальне. Медленно сажусь на полу – голова ужасно кружится, все мышцы болят от изнеможения. В сознании, словно кадры на ускоренной пленке, внезапно проскакивает воспоминание: шепот, крики, лезвие ножа.
Изо всех сил зажмуриваюсь и вновь открываю глаза. Наверняка это все «Белая вдова» виновата. Отталкиваюсь от ледяного кафеля и с трудом встаю, испытывая ломоту во всем теле. Пошатываясь, выхожу из душа и едва не поскальзываюсь в своих мокрых махровых носках. Вновь смутное воспоминание: крики, погоня.
Я что, сплю? Можно ли видеть сны с широко открытыми глазами?
Нет, не сплю. Я в той жуткой спальне. В окно падает тусклый лунный свет, и в полумраке видно, что кровать не тронута. Хлопаю себя по карманам в поисках телефона, однако на мне пижама. Руки в чем-то липком – видимо, в душе измазалась. Вытерев ладони о штаны, подхожу к окну и тупо таращусь наружу.
Ветер, завывая, бьет прямо в стекло, качает верхушки деревьев. Засыпанные снегом ветки поблескивают в ослепительно-белом свете луны. Жутко и красиво одновременно.
Я сжимаю и разжимаю занемевшие пальцы, покрытые высохшим потом, и тут вдруг до меня доходит. В ужасе подношу ладони к глазам. На секунду мне кажется, будто это вовсе не мои руки. Невозможно! Они чьи-то чужие! Но нет: это мои ладони, мои запястья, мои предплечья, мое тело. Это я.
Да, руки точно мои, и я во что-то ими вляпалась. Теперь, в ярком свете луны, мне хорошо видно – на ладонях у меня не пот и не ржавчина из душа, а кровь.