- Нет! - воскликнул Дэвид. - Пожалуйста, Феникс, не делай этого! Это ужасно! Я не дам тебе сделать это!
- Но я должен, мой любезный товарищ! Я не могу с этим ничего поделать. Вот что значит быть Фениксом. Ничто не может остановить традиции. Пожалуйста, мой мальчик, не расстраивайся так! Это нисколько не ужасно, я уверяю тебя. Мой инстинкт так мне подсказывает.
- Ты сказал, что собираешься дать мне образование, - зарыдал Дэвид. - Ты сказал, что мы увидим... ты сказал... а мы совершили только четыре приключения... ты никогда не говорил мне об этом...
- Мне очень жаль, мой мальчик. Я не мог рассказать тебе об этом, потому что я не знал об этом до сих пор. Что касается твоего образования, жалко, что оно оборвалось таким образом. У меня были большие планы... Но подумай - у тебя было четыре приключения, которых не было ни у кого в целом мире. И, кроме того, мой мальчик, мы увидим друг друга снова. Я не знаю, как и где, но я уверен в этом." - Феникс смахнул слезу со своего глаза кончиком крыла, пока другим неловко хлопал Дэвида по плечу.
- Не уходи, Феникс, пожалуйста, не уходи.
- Я должен, мой мальчик. Держи, позволь мне подарить тебе небольшой символ (ай!) нашей дружбы.
Смутно, сквозь слезы, Дэвид увидел, что Феникс выдернул длинное, синее перо из хвоста, и он почувствовал, как оно опустилось в его руку.
- Прощай, Дэвид, - хрипло сказал Феникс.
Дэвид не мог выдержать дольше. Он повернулся и слепо бросился прочь от Феникса, споткнулся в зарослях, и упал на землю, прикрыв голову руками. Позади себя он услышал, как хрустят веточки, когда Феникс взбирался на свой костер. Спичка чиркнула по коробку. Первый язык пламени зашипел на ветках. Дэвид прижал руки к ушам, чтобы приглушить звук, но он мог чувствовать жар пламени, пока оно разгоралось. И шум не мог быть заглушен. Он рос и рос, шипя, треща, ревя, пока он, казалось, не заполнил весь мир...
* * * * *
Возможно, он упал в обморок. Или, возможно, из-за неподвижности он погрузился в своего рода глубокий сон. Что бы это ни было, внезапно он снова вернулся в сознание. Его руки соскользнули с ушей, и звук вернул его обратно. Он поднял голову и прислушался. Огонь уже погас сам. Остался только шум шипения и треска остывающих углей. Но эти звуки были слишком слабыми, чтобы пробудить его - должно быть было что-то еще. Да - это был голос. Он мог слышать его сейчас довольно ясно. Это были сердитые крики, приходившие откуда-то ниже уступа.
Тщательно стараясь не смотреть на костер, Дэвид подполз к краю и выглянул. Далеко внизу, на склоне у начала подъема, была крошечная фигурка, прыгающая и ревущая от ярости. Ученый вернулся и обнаружил руины своего укрытия. Дэвид уныло смотрел на него. Больше нет необходимости беспокоиться о нем. Каким безвредным он выглядел сейчас, даже смешным! Дэвид отвернулся.
Он обнаружил, что продолжает держать что-то в руке, что-то мягкое и тяжёлое. Когда он поднял это что-то, чтобы рассмотреть поближе, оно вспыхнуло в солнечном свете. Это было то перо, которое дал ему Феникс, перо из хвоста. Перо из хвоста?... Но ведь хвост Феникса имел цвет синего сапфира. А перо в его руке сияло чистейшим золотом.
Позади Дэвида что-то зашевелилось. Назло себе он взглянул на пепелище. И широко распахнул рот. Посреди белесого пепла и алеющих углей возникло некое движение. Что-то выбиралось оттуда наружу. Звуки всё усиливались и приобретали всё большую определённость. Головни потрескивали, пепел летел в стороны, тлеющие уголья расступались. Затем, подобное пробивающемуся из под земли ростку, раскачиваясь на ветерке показалось нечто бледное и сияющее. Оно казалось ласкающими воздух крохотными язычками пламени... Нет, не огонь! Хохолок золотых перьев!... Напор снизу поднял в воздух пепел из середины кострища, роскошное облачко пепла поплыло по ветру, солнечный свет заиграл на сверкающем оперении. И из остатков костра появилась великолепная птица.
Это Феникс, это должен быть Феникс! Но это был новый, другой Феникс. Он был юн и дик, с неистовыми янтарными глазами; его хохолок был высок и горд, его тело было поджарым мускулистым телом охотника, его крылья были длинны, узки и выгнуты по соколиному, клюв огромен, а когти остры как бритвы и изогнуты. И всё это от хохолка до когтей сияло золотом, на котором тысячами ослепительных бликов играло солнце.