Сьюзан Прюитт тоже не спала. Она сидела в изножье своей кровати, восхищаясь красивыми узорами, вырезанными на бледном теле Оззи. Он давно потерял сознание от кровопотери, но, судя по вздымающейся и опускающейся груди, еще дышал. Доказательство ее трудов просочилось сквозь простыни в матрас. Багровые лужи походили на разлитую краску. Сьюзан начала с его ног, вырезая историю по символу зараз. Медленно поднялась к промежности, продолжила на груди, а затем на руках. Эта история была древнее, чем человек, и принадлежала богу, живущему в земле, жидкому, как вода и более черному, чем грех. Богу, состоящему из глаз и ртов, питающемуся здравомыслием и слезами боли. Богу, говорящему с людьми из-под земли, обучающему их своим обычаям, рожденным по ту сторону космоса, где время есть сон, а пространство – стирающиеся воспоминания. Сперва Сьюзан вырезала то, что помнила из учений своего отца-апостола. Но когда мольбы Оззи смолкли, ее руками стал управлять господь. Тело Оззи было новым заветом, написанным кровью и болью. Когда свет утреннего солнца отразился в набухших ранах, слезы на щеках Сьюзан тоже заблестели. Ее отец вернется, причем скоро. «Моя чаша переполнена», – сказала она себе.
Бобби Тейт уже проснулся и, пока завязывал галстук, репетировал в голове утреннюю проповедь. Обычно в своих воскресных речах он пытался связать текущие события с учением своего господа; для сегодняшнего утреннего урока он выбрал странствия Моисея по пустыне как отсылку к исчезновению мальчиков в лесу. После великих трудностей наступит спасение, и даже в эти тяжелые времена жители Стауфорда должны не забывать про веру в своего бога. И они уверуют, сын мой, но не в тебя и не в твоего бога. Они выберут веру твоего папочки. Он разочарован в тебе, мальчик. Ты позволил богу еретиков обманывать себя. Но он покажет тебе ошибочность твоего пути и вернет в свое стадо. Голоса из кошмара просочились в его мысли, и Бобби Тейт был так поражен их появлением, что при завязывании галстука пропустил петлю, и ему пришлось все начинать заново.
В комнате дальше по коридору на краю своей кровати сидел Райли Тейт. И протирая заспанные глаза, гадал, сможет ли сегодня избежать похода в церковь. Потом он вспомнил, что там будет Рэйчел, и между занятиями в воскресной школе и утренней службой у них, возможно, будет шанс поговорить. Райли вытащил из-под подушки телефон и вздохнул. Индикатор аккумулятора мигал красным, и, словно издеваясь над ним, заряд снизился с 15 до 14 процентов. Злясь на себя, Райли проверил сообщения. Он послал Рэйчел SMS-ку вечером, перед тем как лечь спать. «Мы можем завтра поговорить?»
Он нахмурился. Она прочитала сообщение полчаса назад, но не ответила. «Отлично, – подумал он. – Просто охрененно».
В главной спальне отец, фальшивя, напевал церковный гимн, и Райли напрягся. Вчера вечером, вернувшись домой, он ожидал услышать штук двадцать вопросов, но его старик уже крепко спал. Меньше всего Райли хотел подвергнуться утреннему допросу и даже не знал, как начать отвечать на неизбежные вопросы. Ну да, пап, я был вместе с тетей Стеф и дядей Джеком. И мы выяснили, что одним из тех типов, которые забрали Бена и Тоби, возможно, был твой мертвый отец. О, а еще я знаю обо всем, что с вами случилось в детстве. Что на завтрак?
Вместо этого Бобби Тейт просунул голову в дверь комнаты Райли и окинул сына взглядом.
– Тебе нужно подготовиться к походу в церковь, сынок.
– Да, сэр.
Вопросы, которых ожидал Райли, так и не последовали, и позже он пожалеет об этом.
А что насчет Зика Биллингса? Самый младший из «Стауфордской шестерки» сидел за рулем грузовика своего мертвого друга. Он нажал на педаль газа, автомобиль взревел и, выплевывая гравий из-под колес, понесся по Девилз-Крик-роуд. На пассажирском сиденье сидел отец Джейкоб. За ними следовал «фольксваген» Эмбер Роджерс, где ехала остальная нечестивая молодежь.
Ничем не примечательный и никем не замеченный, их караван направлялся к границам Стауфорда, как раз к началу занятий в воскресной школе.
Там отец Джейкоб произнесет проповедь, которую готовил тридцать лет, и призовет своих детей домой.
В противоположной части города Рут Маккормик вышла в утренний туман. Она несла стопу документов, состоящую из записных книжек и отдельных листов бумаги – первых двух томов евангелия ее господа.