Вместо этого он пошел у нее на поводу, как влюбленный дурак. Теперь Джини нет, и придется одному справляться с последствиями. Он посмотрел на Лауру, затем на Джека. «Нет, – подумал он, – не одному. Но всему свое время».
Через несколько минут, привязав Лауру к одной из балок в центре помещения, Тайлер попытался привести внука Джини в чувство. На носу и губах Джека запеклась кровь, горло покрылось синяками и опухло. И всякий раз, когда Тайлер произносил его имя, Джек прерывисто стонал, но не приходил в себя.
Нервничая, Тайлер вытащил из кармана телефон и набрал 911. Записанный голос сообщил, что все линии заняты. Он попытался позвонить еще раз и получил тот же ответ.
– Вот дерьмо.
Он принялся листать в телефоне список контактов, пытаясь найти имя единственного человека, которому мог позвонить. Человека, с которым он поклялся никогда больше не разговаривать, из-за того что тот помог Джини осуществить ее последнее желание.
Тайлер уставился на имя ЧАК ТИПТРИ и нахмурился.
– К черту.
Он набрал номер адвоката и закрыл глаза.
Бобби знал, что с ним происходит. Он не сразу понял это. Ни когда опустился на колени, чтобы поприветствовать двух пропавших мальчиков, ни когда их вредоносная скверна распространилась среди прихожан. Нет, он не осознавал, что происходит, пока не почувствовал, как страшная тьма распространяется внутри него, когда темная жижа проникла в его внутренности, его кровь, его душу.
Однажды он уже видел это, видел ее воздействие на нормального человека. И долгое время думал, что это кошмары, порожденные зловещими воспоминаниями о пребывании под церковью его отца. Он молился Богу, чтобы тот рассеял тьму его детства, чтобы эта мерзость не кипела у него внутри, и какое-то время тот отвечал на его молитвы.
Но теперь, когда Бобби Тейт выполз из ванной и добрался до своей спальни, он понял, что молитвы больше не будут услышаны. Бобби наказывали за врожденную склонность взывать к Богу. От каждой произнесенной молитвы боль нарастала, кишки разрывались на части, а вязкая грязь просачивалась все глубже в нутро. Скоро она доберется до сердца, и что тогда?
Тогда тебе конец. Тогда ты станешь принадлежать ему. Как уже было раньше. Как он всегда хотел.
Морщась, Бобби полз по полу спальни к своей кровати. Из носа и уголков рта тянулись толстые нити черной грязи. Борись. Он с трудом забрался на кровать и рухнул на подушку, поморщившись от боли в голове и ужасного привкуса желчи и земли в горле. Борись ради Райли.
Из другого конца комнаты раздался голос.
О, сын мой, зачем сопротивляться? Зачем сопротивляться своему истинному господу? Зачем сопротивляться своему отцу? Когда мы оба знаем, что так и должно быть?
Бобби приподнял голову и посмотрел вперед, ожидая увидеть мертвого отца. Но в комнате висела тишина. Безмолвно стоял комод, забитый вещами покойной жены, которые Бобби так и не смог заставить себя убрать, рядом темнел экран маленького телевизора, на стене висел крест.
Твой отец знал истинное значение жертвоприношения, дитя мое. Он тоже когда-то был приверженцем ложной веры, последователем еретического бога. Но он увидел истинный свет, идущий не сверху, а снизу. Он прочел Священные Писания Старых Обычаев, запечатлел эти древние слова в своем сердце и пошел узкой тропой единой истинной веры. Он пролил свое семя ради меня. Страдал ради меня. Отдал свою жизнь ради меня. И я вытащил его из когтей смерти, освободил из земных границ, поскольку земля – это мое царство. Ни одна земная клеть не удержит тебя, если ты будешь страдать ради меня, Бобби. Твой отец – мой апостол. Разве ты не хочешь быть таким же?
Раздался металлический звон, и крест упал на пол. Бобби втянул в себя воздух и отвернулся, смаргивая с глаз темные слезы. Что-то пластмассовое скоблило по деревянному полу. Голос стал громче.
Сейчас твоя жена – одна из моих детей. Я могу освободить ее из земной неволи и вернуть ей жизнь, украденную у нее. Сделал бы твой ложный бог для нее такое? Все эти ночи я один слышал твои молитвы, пока твоя дорогая Джанет гнила в земле. Я один слышал, как ты мучился, как тихо звал ее, чтобы она вернулась. И по велению Старых Обычаев, сын мой, я еще раз дам ей жизнь, если ты откроешь свое сердце и будешь страдать ради меня. Разорвешь ли ты свою душу на куски, чтобы стать со мной одним целым? Будешь ли страдать, чтобы твоя жена снова была с тобой?
Бобби отвернулся и зажмурился, изо всех сил пытаясь сдержать подступающую к горлу мерзкую грязь, медленно заливающую его изнутри.