«Под нами есть храм, агнцы мои. Истинный храм нашей веры. А на его стенах написан завет гораздо более древний, чем тот, который я проповедовал вам каждое воскресенье. Я хочу показать вам, если позволите».
Она безмолвно произносила его слова, поднимаясь по склону холма, устланному черным ковром греха, и вспоминая момент, когда совершила свою величайшую ошибку. Перед лицом его безумия она, как и все остальные, выбрала молчание. И это решение стоило ей Лауры, едва не стоило Джеки и, в конце концов, стоило ей жизни.
О, дитя, ты так охотно вошла в мой храм.
Имоджин задрала голову, внимательно посмотрев на вершину холма. Да, она последовала за своими друзьями в подземный храм. Да, она слушала, как Джейкоб разглагольствует о новом Священном Писании. Всем сердцем она хотела закричать, заглушить безумие проповедника и разбудить своих друзей от этого ужасного заклинания, которое он наложил на них всех, но…
Твой страх был настолько восхитительным, дитя.
Имоджин закрыла глаза. Она была в ужасе, когда преданность Джейкоба превратилась в навязчивую идею, а затем – в чистое безумие. К тому времени она отдала ему почти все – жизнь, дочь, репутацию – все во имя бога, в которого побоялась не уверовать. Но то был страх не перед божественным возмездием, а перед тем, что может случиться с ней здесь, на этой плоскости бытия. Когда Джейкоб объявил общине о своих намерениях…
«Старые Обычаи требуют пролить невинную кровь на алтарь нашего господа».
…она наконец обрела голос, сплотила вокруг себя нескольких оставшихся вменяемых друзей и выступила против него.
Имоджин открыла глаза и продолжила путь.
Достигнув вершины, она осмотрела фундамент церкви. Здесь вышедшая из бездны жидкость рассеивалась, просачиваясь обратно в черную яму, оставляя после себя смятые сорняки, сгнившие бревна и потрескавшиеся камни фундамента. Кто-то оставил указатель, предупреждающий других об отверстии в земле, но теперь он лежал на боку, яркую-розовую надпись на нем скрывала высокая трава. От отверстия вел ряд борозд в земле, показывая, откуда появился ее противник. В дальнем конце старого фундамента она заметила торчащую из травы окровавленную руку.
Имоджин узнала этого человека, его лицо неоднократно появлялось в газетах в связи с частыми задержаниями. В основном – за хранение наркотиков, иногда – за вождение в нетрезвом виде. Репутация Вэйлона Паркса – одного из плохих парней с дальнего склона Мур-Хилла – была широко известна в Стауфорде. Судя по последним слухам, которые еще долетели до Имоджин, с этим отморозком снюхался Эзикиел. Она осмотрела окровавленное лицо, на котором застыла перекошенная маска ужаса, и зияющую рану в грудной клетке.
«Джейкоб был голоден», – подумала Имоджин, благодарная за то, что избавлена от подобных желаний. И все же ей было интересно, испытывала бы она неземной аппетит, если б провела в могиле больше времени. Две ее недели были ничем по сравнению с более чем тридцатью годами Джейкоба.
Земля у нее под ногами задрожала.
Ты проделала весь этот путь, дитя. Пойдешь ли ты дальше и отдашь ли дань уважения своему господу? Давай же причастимся.
Она отвернулась от трупа Вэйлона и подошла к отверстию в земле. Тьму внизу пронзал мягкий ореол света, освещая ступеньки старой раздвижной лестницы. Внизу лежали кости бесчисленных невинных детей. Их принесли в жертву на каменном алтаре, чтобы умилостивить безымянного бога, присоединили к культовому изваянию, сделав частью темной традиции, уходящей корнями далеко в прошлое. Кто-то пытался скрыть это место, запечатывая его по кирпичику зараз, засыпая землей, одновременно зарывая своих мертвецов.
Она поняла, что его запечатали, поскольку не смогли разрушить.
Эта мысль беспокоила ее, в разум проникало сомнение. Но решимость оказалась сильнее, вера была непоколебима, и Имоджин сбросила узы страха, пытающиеся приковать ее к земле.
Она стала медленно спускаться по лестнице, в надежде, что этот раз будет последним.
Глава двадцать третья
Когда Чак заглушил двигатель БМВ, Райли резко проснулся. Он сел с осоловелыми глазами и выражением паники на лице, сердце у него будто готовилось к марафону. Перед ним все еще висели гаснущие фрагменты сна, сквозь которые медленно проступали кожаные автомобильные кресла, двое сидящих на них мужчин, плотный ряд деревьев за ветровым стеклом и встревоженная кудрявая дама, расположившаяся на соседнем сиденье.