Чак ответил на этот ранний утренний звонок Бобби, поскольку понимал, что добрый священник сосредоточится не на тех проблемах и загонит себя раньше времени в могилу. Пока он сидел в домашнем кабинете Бобби Тейта, утопая в мягких складках кресла, Бобби разглагольствовал об адском огне и сере, обрушившихся на его семью после безвременной кончины жены. Чак решил, что знает брата лучше, чем ему хотелось бы в этом признаться.
– Где я ошибся? – вслух спросил себя Бобби. Это был риторический вопрос, от ответа на который Чак воздержался. «У тебя есть дети», – мысленно произнес Чак. Все эти годы, крутя многочисленные интрижки, Чарльз Типтри придерживался одного правила: никаких детей. В его венах текла проклятая кровь. Меньше всего он хотел передать ее дальше, продолжив отцовский род. Нет, много лет назад Чак Типтри решил, что его ветвь генеалогического древа Мастерсов усохнет, отломится и сгинет в бездне забвения.
Нельзя сказать, что он не любил Райли. Он восхищался мальчишкой, особенно когда тот бросил вызов своему отцу. «Им обоим это полезно», – однажды сказал он Стефани, прежде чем разразиться хохотом. Но Райли попадал под незначительную, приемлемую категорию «чужая проблема». Чак любил своего племянника, любил баловать его, но в конце дня Райли возвращался домой. Он не задерживался подолгу в доме Чака, не опустошал холодильник и не жаловался на свои подростковые проблемы. Нет, Чаку подобные осложнения были ни к чему. Слушая формальные сетования брата по поводу недавних прегрешений Райли, он лишь убеждался в своей правоте и молча гадал, не связаны ли проблемы мальчишки как-то с их родословной.
«Выбрось это из головы, – сказал он себе. – Единственная проблема Райли в том, что он – подросток из неполной семьи».
– Говорить с ним – все равно что разговаривать с кирпичной стеной, – Бобби стоял у камина и глядел на фотографию живой и счастливой Джанет. – Мне кажется, будто Господь испытывает меня, Чак. С этим мальчишкой то одно, то другое.
– Бобби, думаю, тебе нужно выделить себе минутку и передохнуть, хорошо? – предложил Чак. – Сядь и успокойся. Давай поговорим об этом подробно и вдумчиво.
Бобби Тейт отвернулся от фотографии и неохотно побрел через комнату. Чак подумал, что он похож на потерявшегося ребенка, которому все еще семь лет, и он задыхается от паники в удушающей темноте. В некотором смысле Чаку казалось логичным то, что Бобби заново открыл для себя религию в подростковом возрасте. Бедняге нужен был какой-то защитный механизм, который помог бы справиться с тяготами повседневной жизни. Он был так взвинчен, что даже пук мыши смог бы вызвать у него сердечный приступ.
Бобби сел на диван и сник.
– Хорошо, Чак. Хорошо. – Он сделал вдох и выдох. Чак заметил, что руки у Бобби дрожат.
– Ты все еще принимаешь лекарства?
– Нет, – рассеянно ответил Бобби, кладя руки на колени. Он отвел взгляд от Чака, внезапно заинтересовавшись узорами на диване. – Уже несколько месяцев не принимаю. От них у меня кошмары, и… ну, ты знаешь.
Чак кивнул. Он знал. После инцидента в церкви все шестеро страдали от кошмаров, и, насколько ему было известно, в подростковом возрасте все они проходили какую-то психотерапию, которая помогала справиться с этим. Их бабушки и дедушки объединили свои ресурсы, чтобы нанять психотерапевта, доктора Бенджамина Мозье, старомодного типа в толстых очках. Его терапия заключалась в том, чтобы побудить их найти призвание, через которое они могли бы направить свои страх и тревогу, и для большинства из них она сработала.
Действительно ли религия помогла Бобби обрести покой? Чаку хотелось так думать, хотя с тех пор, как умерла Джанет, церковь, казалось, стала для Бобби одной сплошной обузой. Человек, сидевший напротив, не выглядел отдохнувшим или умиротворенным; на самом деле он выглядел маниакально подавленным – походил на небрежно сделанное чучело, которое удерживали воедино молитвы, гнев и минимальный сон.
Чак откашлялся.
– Бобби, ты, э-э, уверен, что не принимать лекарства – разумно? Имею в виду, после кончины Джанет…
Тот отмахнулся.
– Они помогали какое-то время, но притупляли концентрацию. Я чувствовал себя оторванным от реальности, если понимаешь, о чем я. Мир будто покрывался ватой, терял остроту. Я будто был призраком.
– Я лишь хочу сказать, что они могли бы прочистить тебе голову.