– Привет, детка.
– Как себя чувствуешь?
– Дерьмово, – проворчал он. – Обезболивающие таблетки перестают действовать, но мне их нельзя принимать еще как минимум час.
– Бедняжечка, – проворковала она. Джимми усмехнулся, почувствовав покалывание между ног. Ему нравилось, когда она с ним так разговаривала. – Уверена, я смогла бы облегчить твое состояние.
– Ага, это точно.
– Слышал последние новости?
– Про того уродца-гота и других ребят в лесу? Да, слышал, как мой старик обсуждал это по телефону сегодня утром.
– А ты слышал, чем занимался тот уродец-гот?
– Не, не слышал. А чем он занимался?
– Слышала от Саманты Джонс, что Рэйчел Мэтьюз подрочила ему.
От удивления Джимми резко сел прямо и тут же пожалел об этом. Пульсация в голове усилилась, по лицу будто стучал невидимый молоток. Он поморщился и снова лег.
– Брось. Ты серьезно?
– Угу. Слышала, он был уже готов кончить, когда на Бена и Тоби напали.
– Погоди, а откуда Саманта узнала? Она тоже была в лагере?
– Нет, она слышала от Джоанн Уоллес. Миссис Уоллес ходит в Первую баптистскую вместе с мамой Рэйчел, и… ну, ты же знаешь, какие дерганые сейчас мистер и миссис Мэтьюз. Им пришлось преподать Рэйчел урок, как только она вернулась домой.
– Боже. – Он вспомнил, как его старик преподавал ему урок. Они сидели на заднем дворе на садовых стульях, и Ронни Корд уже наполовину прикончил второй ящик пива. Рядом прыгали две их немецкие овчарки. Джимми сидел, охваченный ужасом, в то время как его старик бормотал что-то невнятное про птичек и пчелок. Все, что я пытаюсь сказать, Джимми, никогда не трахайся без презерватива. Именно так ты у меня и появился.
Но тот факт, что родители Рэйчел еще не преподавали ей урок, не удивил его. Ее предки были старомодными, всегда принаряжались, даже когда шли за продуктами в «Уолмарт», не позволяли Рэйчел даже упоминать о развлечениях, если те не были связаны с церковью. Джимми выяснил это на собственном горьком опыте, когда еще в средней школе позвал ее на танцы в пятницу вечером. Она отказалась, но пригласила его в воскресенье в церковь. Гормоны едва не убедили его принять приглашение.
Щеки у него вспыхнули от смущения, и он был рад, что Эмбер не видит его сейчас.
– Так мерзко, – сказала Эмбер, – она и Райли. Не могу дождаться понедельника. Будет весело.
– Ага, – вздохнул Джимми, закрывая глаза. Он с трудом пытался сосредоточиться на ее словах. – Послушай, детка, мне реально больно. Могу я позвонить тебе позже?
– Ох, а разве ты не хочешь увидеться?
– Вовсе нет, Эмбер. Конечно, хочу. Просто мое лицо…
– Я дала тебе обещание, разве нет?
Джимми резко открыл глаза. Между ног пульсировало.
– Ну да, но это ж было до того, как тот педик сломал мне нос.
– Как насчет того, чтобы я заехала за тобой вечером? Твой старик работает сегодня в третью смену, не так ли?
– Ну да, только…
– Разве ты не хочешь, чтобы я отсосала тебе?
– Ну… да, хочу.
– Отлично, – хихикнула она. – Я заберу тебя примерно в девять. Тогда до встречи.
Прежде чем он сумел ответить, на линии повисла тишина. Джимми поморщился, когда вспышка боли пронзила нос. «К черту», – подумал он и потянулся к пузырьку с лекарством, стоящему на прикроватной тумбочке. Достал две таблетки и проглотил, запив глотком воды.
Накатившая с запада гряда грозовых облаков накрыла лес ливнем, на этой тоскливой ноте положив конец поискам двух мальчишек. Офицеры накрылись пончо, подготовившись к непогоде. Но гражданские, присоединившиеся к поискам – включая Гилпинов и Тасвеллов, – промокли моментально и теперь возвращались к лагерной парковке в сырой одежде. Все молчали, поскольку сорвали горло, зовя Бена и Тоби. И настроение в поисковой группе испортилось задолго до начала дождя.
Офицер Грэй старался не падать духом, несмотря на отсутствие каких-либо надежных зацепок. Глубокие следы, которые вели в лес, исчезли в зарослях кустарника. Те, кто похитил Бена Тасвелла и Тоби Гилпина, могли быть где угодно. За те часы, что были потрачены на поиски, они могли удалиться отсюда на несколько миль. Позитивный настрой ему портила одна назойливая мысль: «Мальчишки мертвы, мужик. Ты знаешь это, как и все остальные. Ты же видел выражение лица у Гранта Тасвелла. Он тоже знает это».
Действительно, выражение лица Гранта встревожило Маркуса. Это было выражение полного поражения, отцовское чутье, что его сын уже не вернется.