В конечном счете, все свелось к привычной анестезии - бутылке непонятного сивушного пойла, все преимущество которого сводилось к тому, что его просто и дешево достать. Сама еще ребенок в свои неполные семнадцать лет, она родила младенца, который не планировался, никому не был нужен и лишь добавил хлопот в ее непростую жизнь. Я могла родиться на улице, в одном из тех укромных, загаженных подвалов, где последние полгода проживала моя непутевая мать.
Можно считать, что тогда мне в первый раз повезло, плюсанула жизнь вместо жирного минуса крепким шансом на выживание. Тем, что ступени роддома были освещены, а пожилая акушерка именно в этот момент, закончив свою смену, открыла входную дверь, чтобы выйти из помещения. А там, на ступенях, вот такой подарочек в виде очередной роженицы. Без единого, полагающегося при поступлении документа, и требующая срочного медицинского вмешательства.
Вторым везением можно считать то, что я родилась здоровым жизнеспособным доношенным младенцем, что само по себе было настоящим чудом. У беспутной мамаши и ребенок без единой болячки, которых та могла нахватать до кучи со своей насмешницей-судьбой. Только новорожденная я не могла похвастаться весом, всего 2,3 кг.
В роженице и самой его было чуть больше, чем в упитанном барашке у хорошего хозяина. Про таких, как моя мать, говорят «кожа да кости». С чего мне было набрать нормальный для рождения вес? Может, именно в момент формирования в утробе матери, на подсознательном уровне и зародилась моя нынешняя ненасытность в еде, давшая со временем установку организму, несмотря ни на что, накапливать жир про запас.
Я не помню себя худенькой, хотя по отрывочным высказываниям окружающих, первые годы жизни была очень даже миниатюрной девочкой, неуклюже державшей головку на тоненькой шейке. Вот и приклеилась ко мне эта нелепая кличка «Одуванчик», отравлявшая существование все годы пребывания в детдоме. Слишком смешно и непропорционально выглядела со стороны моя голова, с копной торчащих во все стороны непослушных волос, за которыми никому из воспитательниц не хотелось ухаживать. И стригли меня постоянно «под мальчика», а отрастающие волосы создавали «одуванчиковый» эффект, пушась еще больше, от стрижки к стрижке.
Может, поэтому меня третировали и шпыняли все, кому не лень? Дети бывают неосознанно жестоки, особенно когда объединяются в едином желании травить и обижать того, кто, по ряду причин не умеет защищаться. Противостоять подросткам старше меня в полтора-два раза, по малолетству не умела, но очень скоро поняла, что безопаснее молча сносить все удары, ушибы, синяки, не смея жаловаться. Я четко усвоила, что просьбы о помощи не помогают, а только добавляют новых мучений. Проще найти укромный уголок и затаиться там, пока всем не надоест «искать эту дуру».
Кстати, я здорово поднаторела в этой своеобразной игре в прятки. И с каждым годом совершенствовала свое мастерство. А чтобы хоть немного разнообразить часы, вынужденно проводимые в добровольном схроне, вечно что-то жевала и когда была такая возможность, прятала еду про запас, стараясь, чтобы в этот момент никого рядом не было.
Этому научилась не сразу, а со временем, после того, как в моих захоронках не однажды оказывалось пусто. Маленькие засохшие хлебные кусочки можно было размочить и в горячем кипятке. Они прекрасно утоляли голод в пустом желудке, помогая сносно продержаться до скудного завтрака, а не мучиться бессонницей от скручивающих колик, после того, как старшие детдомовцы неоднократно оставляли меня без ужина.
В детдом я попала сразу после дома малютки, где моя биологическая родительница с облегчением написала отказ от младенца, после чего, посчитав свой долг в отношении меня выполненным, навсегда растворилась на просторах нашей огромной страны. Больше мы никогда не виделись, а я начала свои первые шаги по дороге собственной жизни.
Справедливости ради надо сказать, что эти шаги были гораздо позже, сначала я училась ползать в манеже в толпе таких же замурзанных малышей - отказников. Здесь же постигала первые уроки выживания. Безусловно, успешные, в противном случае от меня остался бы только безымянный маленький холмик на кладбище, где хоронили умерших младенцев, которым повезло меньше остальных воспитанников дома малютки.