- Когда муж узнал о положении дочери, то сразу проплатил аборт. Его не остановило ни предупреждение врача о том, что для здоровья Насти это опасно, нельзя без последствий прерывать беременность на таком большом сроке. Возможно, что никогда не сможет иметь детей. Я плакала, просила сжалиться над Настей и всеми нами. Стояла перед ним на коленях, пытаясь достучаться до души, моля и заверяя, что смогу сама воспитать ребенка, прикинусь беременной. Пусть он нас с дочкой отпустит, мы уедем на несколько месяцев, никто ничего не узнает. Все решаемо, пусть только разрешит. Но Павел был как скала, не уверена, что меня вообще слушал, хотя я впервые шла наперекор решениям мужа. Все было напрасно, его упертость была непрошибаемая.
- Бабушка, это же страшно.
- Страшно, девочка? Пожалуй, когда вот так понимаешь, что жила с палачом собственной дочери. Он же целенаправленно ее убивал, ломал за то, что не оправдала надежд, хотел, чтобы она еще больше страдала. Иначе, зачем надо было говорить, что Алексей от нее отказался, бросил и сошелся с женой, поэтому и не появляется. Якобы просил передать, что специально уехал, наладить отношения в семье, на новом месте начав заново. Что никогда Настю не любил, соблазнился на юное девичье тело, а потом одумался, просит его простить, забыть совсем. Будет лучше, если девочка сделает аборт и последствий никаких не останется, для всех будет проще. Я видела, как, под его лживыми словами, дочка сжимается и все больше бледнеет. Кричала ей, что это неправда, что Алексей не говорил такого, что его насильно заставили уехать. Вот когда пожалела, что воспитала дочерей в непререкаемом авторитете отца, ей и в голову не могло прийти, что тот может поступить неправильно, солгать. Муж силой вытолкал меня за дверь, чтобы не мешала ему добиваться согласия от Насти. Добился, о чем равнодушно сообщил, проходя мимо сидящей на полу меня, потребовав собрать для дочери все необходимое для аборта. Белье, сменную обувь, полотенце и прочее. Что сам увезет дочь в клинику на операцию. Даже голос не дрогнул у мрази, столько лет маскировавшейся под моего мужа.
- Нет, я не верю, что ничего нельзя было сделать.
Антонина Петровна печально смотрела на меня, а я ходила по кухне, не в силах сдержать эмоции. Как же можно так просто разрушить жизнь собственного ребенка? И я считала, что мне плохо без родных? А если бы они так решали за меня, не сомневаясь в своей непогрешимости, могла ли их любить? Только за то, что они мои папа и мама? И подчиниться их решению, как сделала Настя? Стоп, но разве она подчинилась, если я сейчас стою здесь?
- Тогда я и видела дочь в последний раз. Когда Настя уходила, остановилась около меня и прошептала, тихо, словно прощаясь:
- Мама, прости меня, я так виновата перед тобой и Сонечкой. Прости, если сможешь, я сама так решила, - теперь-то я понимаю, о чем она тогда говорила. За тебя прощение просила, а это нам надо было за нее у бога молить. Что оказалась сильнее нас всех. Сделала единственное, то, что смогла в той ситуации - подарила тебе жизнь…
Я давно уже беззвучно рыдала, а бабушка продолжала свой горький рассказ:
- В тот же день, чуть позднее, мы узнали, что Настя отказалась от аборта. Буквально за несколько минут до назначенной операции ушла из палаты. В никуда…, что с ней случилось дальше, мы так и не знаем до сих пор. В тот же день я сообщила мужу, что развожусь с ним и переезжаю с Сонечкой к дальним родственникам. Через день мы уехали. Знаю, что муж пытался искать Настю всеми доступными средствами, но она, как сквозь землю провалилась.
Я вспомнила свой полусон, полуявь, но говорить о нем не стала. Ни к чему, может просто мозг так бредил на больную тему, а мама по-прежнему жива и счастлива где-то далеко. Я бы хотела ей счастья. Только почему вот за столько лет ни разу не поинтересовалась судьбой оставленной дочки? Если не хотела сделать аборт и жить дальше, не вспоминая об ошибке молодости? Кто знает, что произошло на самом деле, и где она пропадала до самых родов? И куда пошла потом, так решительно отказавшись, после того, как дала мне жизнь? Почему-то хотелось думать, что мама жива, пусть и без меня, должно же и ей перепасть немного хорошего, после стольких испытаний. Но разве на земле много справедливости?