— Угу, автографы после второй пары, — фыркаю в ответ.
Я смеюсь легко, свободно. Чуть громче, чем нужно. И всё равно думаю: смотрит ли Стёпа? Бесится ли?
Уверена, что бесится. И это бодрит. Сравнимо с моментом на треке, когда жмёшь на газ, буксуя на месте, и ждёшь стартовый выстрел.
Заводит и раздражает одновременно.
Ведь я не хочу ничего чувствовать. Особенно к парням с таким выражением лица, будто они родились с осуждением в глазах. Только выкарабкалась. Только собрала себя обратно по кускам.
«Я люблю тебя, Нин».
«Я не такой, как остальные».
А потом — ночь. И за ней — пустота. Секс не был плохим или мерзким. Просто… никаким. Неловко, скомкано. Запомнила не страсть, а то, как было неудобно. Как лежала и думала: «И это всё?»
А утром бывший просто исчез. Накрыла обида из-за обманутой надежды. Слишком много ждала от близости. Больше так не хочу. Ни зависеть, ни ждать, ни влюбляться. Мне нормально одной.
Тогда почему этот ледяной красавчик действует на меня так, будто внутри постоянно щёлкают выключателем?
После пары специально задерживаюсь в аудитории — якобы дописать конспект, а на деле просто перевести дух. Здесь тихо.
— Соберись, Симонова! — ругаю себя.
— Да ну нафиг… — раздражённый голос я узнаю мгновенно.
Вздрагиваю. Стёпа замирает на пороге. Наши взгляды сталкиваются, и между нами будто проводят провод под напряжением.
— Ты издеваешься? — спрашивает хмуро.
— А что, аудитория по записи? — огрызаюсь, захлопывая тетрадь.
Аксёнов заходит внутрь и с каким-то излишним усилием закрывает дверь. Щелчок замка звучит слишком громко. Внутри всё сжимается — не от страха, а от плотного напряжения. Сердце делает лишний удар.
— Чего тебе? — спрашиваю холодно.
Он подходит ближе. Не вплотную, но достаточно, чтобы пульс подскочил.
— Ты можешь хоть иногда вести себя… подобающе? — начинает без предисловий.
Я медленно встаю.
— Это ты про что?
— Твоё поведение может отразиться на Ваське! У неё хорошая репутация!
Меня будто обливают бензином и поджигают.
— Ты сейчас серьёзно думаешь, что я способна ей навредить? — голос дрожит от возмущения.
— Думаю, что ты не просчитываешь последствия!
— Я всегда думаю о Ваське! Всегда! — делаю шаг к нему. — И никогда не сделаю ничего, из-за чего на неё косо посмотрят. Не смей мне это приписывать!
— Ты даже не понимаешь, как это работает!
— А ты, конечно, всё понимаешь?!
Мы стоим друг напротив друга, дышим часто, слова вылетают острыми осколками. Злость кипит, но под ней — что-то ещё более горячее, и от этого становится только хуже. В какой-то момент спор обрывается сам собой, потому что кричать больше нет сил.
Аксёнов делает резкий шаг, сокращая расстояние до преступного минимума. Он нависает надо мной, тяжёлый, мощный, подавляющий. Я чувствую жар, исходящий от его тела, будто он — раскалённая печь, а я — воск, который ещё чуть-чуть и начнёт плавиться.
Блондин глядит сверху вниз чересчур пристально. Я вижу, как на его шее бешено пульсирует венка, как расширены его зрачки, почти полностью съевшие радужку. В воздухе буквально искрит.
Стёпа подаётся вперёд — совсем немного. Я ощущаю его дыхание на своих губах. Оно обжигает. Мой взгляд невольно опускается к его рту, и я вижу, как он сжимает челюсть так, что скулы становятся острыми, как бритва.
— Ты невыносима, — выдыхает Аксёнов, и его голос вибрирует где-то у меня в груди.
Между нашими губами остаётся пара сантиметров. Всего один вдох. Одно мимолётное движение.
Я вся вспыхиваю. Это не просто желание — это какой-то первобытный голод. Внизу живота стягивается тугой узел. Ноги становятся ватными, и я едва удерживаюсь, чтобы не вцепиться в его рубашку, просто чтобы не упасть.
«Поцелуй меня!» — умоляю мысленно. — «Ну же, сорвись!»
Я не отступаю. Наоборот, неосознанно подаюсь навстречу, приподнимая подбородок. Провокация. Приглашение. Капитуляция. Всё сразу. Кажется, Стёпа слышит мой сумасшедший пульс. Его взгляд темнеет до черноты, он медленно наклоняется ещё ниже, и я уже чувствую невесомое прикосновение к моим губам.
Потом блондин резко, с каким-то утробным рыком, отшатывается. Словно его ударили хлыстом по спине.
— Чёрт… — вырывается у него сквозь зубы.
Стёпа отворачивается, сжимая кулаки до побелевших костяшек. Я тоже делаю шаг назад, едва не задевая парту. Сердце колотится в горле, в ушах шумит, а губы горят, будто он их действительно коснулся.
— Ненормальный, — говорю хрипло.
— От ненормальной слышу, — дышит так же тяжело.
— Терпеть тебя не могу.
— Взаимно.
Я хватаю сумку, не глядя на него.