И вот он — маленький домик, который я помню. Крыша и стены осели, но сам фундамент не пострадал. Краска где-то выцвела, осыпалась. Качель всё ещё на месте. Смотрю на неё, сердце замирает. Сяду на неё сейчас — тонкие канаты оборвутся. Замираю, рассматриваю.
Вспоминаю детство. Приближаюсь к дверям мягкой поступью. Вслушиваюсь в окружающую обстановку. Почему-то некомфортно. Словно кто-то наблюдает. Озираюсь по сторонам, но рядом никого нет. Лишь Аяз, который молчит, наблюдает.
Выцветшая, местами облупившаяся краска… но моя старая качель всё ещё здесь. Смотрю на неё, и сердце сжимается в ледяной комок. Если сяду сейчас… эти тонкие, изрядно поизносившиеся канаты оборвутся, и…
Замираю, вглядываясь в потрескавшуюся древесину. Воспоминания о детстве нахлынули волнами. Осторожно, мягкой поступью подхожу к двери старого дома. Вслушиваюсь в окружающую тишину… и чувствую неладное.
Ощущение, словно за мной наблюдают. Холодный ручей пробегает по спине. Озираюсь — никого. Только Аяз стоит рядом, молчаливо наблюдая. Сделав глубокий вздох, сбрасываю с себя накопленное напряжение. Меняю ипостась.
Нахожу ключ там, где сказала мама. Дверь скрипит в протесте, поддаваясь с трудом. Распахиваю её, и темнота внутри поглощает меня.
Запах старой пыли резкий и навязчивый. Делаю шаг вперед, осматриваюсь. Всё на своих местах. Словно мы уехали всего на несколько дней. Но если присмотреться…
Ступени скрипят под ногами, словно вот-вот сломаются. Добираюсь до своей спальни. Всё то же самое: игрушки, пыльные и помятые, раскиданы по полу; маленькая кроватка; даже какая-то старая одежда в уголке. Улыбка застывает на моих губах — горькая и невыразимая.
В груди боль, стискивает, дышать тяжело. Аяз продолжает держаться в стороне. Я благодарна ему за это молчаливое понимание. Прикасаюсь к игрушкам, провожу пальцами по их потрепанным поверхностям. Нахлынули воспоминания… одна за другой. Солнечный луч пробивается сквозь окно, освещая и оживляя старые вещи. Аяз подходит ближе, кладет руку мне на плечо.
В его темных глазах я вижу заботу и глубокую привязанность, готовность разделить со мной все — и радость, и боль… И я понимаю, что я не одна.
— Мы можем уйти, если тебе тяжело,— его голос вкрадчивый, словно шепот.
— Мама велела забрать спрятанное,— отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, хотя внутри всё ещё дрожит от переживаний.
Осматриваюсь, ищу предмет, о котором говорила мама. Нахожу старую, потемневшую музыкальную шкатулку. Детская. Открываю — тихий, тоскливый писк вместо мелодии. Поддеваю дно — маленький, смятый листок. Разворачиваю. Формулы, странные символы… папин почерк. Непонятные записи, заставляющие сердце стискивать в тревоге.
Убираю листок, и мгновенно ощущение присутствия кого-то еще сжимает меня в ледяной хватке. Аяз тоже меняется —, черты острее, взгляд — испепеляющий, словно молнии.
Он резко срывается с места, я бегу за ним, стараясь не отставать, сердце колотится в груди. Инстинкт подсказывает: здесь были. И они знали, что мы приедем. Значит, это не совпадение.
Выбегаем в лес, и в этот момент я решаю — пора освободить волчицу. Запах, настолько знакомый, что он не просто обжигает ноздри. Этот запах где-то был… я его точно знаю, но где? Память притупляется, подменяясь инстинктом выживания, беспощадным и требовательным.
Деревья сгущаются вокруг, звуки леса наполняют пространство, глуша все остальные звуки. Даже моё собственное дыхание приглушается под натиском этого густого, живого мира. Страх отступает, уступая место холодной, целеустремлённой смелости. Время действовать. Я должна выяснить, кто нас преследует и зачем.
Аяз останавливается, и я прижимаюсь к его мощному телу, ощущая тепло мускулов и силу ауры. Волк недовольно фыркает, оценивая ситуацию. Тот, кто был здесь, убежал, оставив привкус опасности и неизбежности. Нам нужно быть осторожнее, чем до сегодня.
Глава 20
Пространство уносилось вдаль на быстром автомобиле. Аяз, сосредоточенный и злой, молчал, крепко держа руль. Я же искала знакомый аромат, всплывший из глубины воспоминаний.
— Знаешь, что это? — спросил, отвлекаясь от дороги.
— Записи отца — прошептала я, чувствуя тоску. — Он из-за них погиб.
— Плохо, — прорычал Аяз, сильнее сжимая руль.
Вместо встречи со стаей мы поехали в город.
— Нужно узнать, что это, прежде чем начнутся проблемы, — отрезал он.
Перед нами возвышалась стеклянная высотка, словно ледяная крепость. Машина припарковалась, Аяз помог мне выйти. Шикарный холл ослеплял блеском, мужчины смотрели на нас уважительно, понимая значимость Аяза.
Лифт поднял нас на пятнадцатый этаж, где нас окружила атмосфера с деревянной отделкой, серебром и золотом. В воздухе висела напряженная тишина, а секретарша, в безупречном костюме и макияже, излучала холод. В тот раз я ее не заметила, слишком поглощенная страхом перед Аязом.
— Рита, все дела потом, меня сегодня тут нет, — отрезал Аяз, глядя на нее холодно.
— Хорошо, Аяз Нурумович, — ответила она, не смея противоречить.
Аяз устроился в кресле, быстро работая на компьютере и телефоне. Я притихла на диване, чувствуя себя маленькой и беззащитной.
— Если я не ошибаюсь, у нас серьезный противник, — голос спокойный, но без утешения. Тень напряжения легла на лицо, делая его еще более мрачным и непроницаемым.
— Кто он? — мой вопрос был в воздухе, каждое моё движение было направлено на то, чтобы не упустить ни одной детали.
— Недавно ты виделась с его сыном, — в голосе Аяза звучала затаённая ярость.
— С Маратом? — догадка ударила с силой молота. Ужас сжался в груди ледяным кольцом. Папа доверял его отцу… Но что произошло? Что стоило папе жизни?
— Да, Арсен — непростой человек, — подтвердил Аяз.
— Что нам делать? — вопрос вырвался с жалобным стоном отчаяния. Страх сжимал меня в железные объятия.