— Лекарство с собой?
— Да… но…
Ладонь — протянута. Ждет.
— Нет, — прижимаю сумку к себе. Паника. Приступ. Так скоро? Раньше такого не было…
Глаза — закрыты. Считаю до десяти. Не помогает.
Что-то ломается внутри. Тело — в огне. Воздуха нет.
— Кира, — голос Аяза — словно сквозь вату, сквозь толщу воды. Далеко.
Жар — обжигает грудную клетку, растекается по венам, словно яд.
Чужое. Внутри меня. Берет контроль.
Страх. Паника. Ужас, ледяными когтями сжимает душу.
Жар — все сильнее, обжигает, разрывает изнутри. Тело — не мое. Кто-то другой. Пытается взять контроль.
Пугает до чертиков.
В детстве… такое было… словно две меня… внутри… Папа нашел врача… таблетки… Панические атаки… исчезли…
А сейчас… снова… Что-то ломается, рвется, кричит внутри.
Сжимаясь, словно загнанный зверек, забиваюсь в угол кресла.
Его рука — на плече. Обжигает теплом. Импульсы — по телу. Успокаивают. Расслабляюсь.
— Дыши, киска, просто дыши, — шепот — как бальзам на раны. Тишина в голове. Вакуум.
Последнее, что вижу — Аяз на коленях передо мной. Зрачки — расплавленное золото.
Темнота.
Глава 4
Сознание возвращается медленно, словно из тумана, из темноты.
Офиса нет. Стены другие. Мебель — другая. Запах — чужой.
Незнакомая комната. Просторная. Роскошная. Огромная кровать. Панорамные окна.
Я встаю, ноги ватные, голова кружится. Осматриваюсь, держась за край изножья.
Знакомый стиль — дорогой, изысканный. Всё, как у Аяза. Холодный, продуманный до мелочей. Ни одной личной детали. Ни единого шанса зацепиться за что-то своё.
Это отель. Его отель.
Стон вырывается сам. Полный боли, отчаяния. Возвращения в клетку.
Опять здесь. В его логове.
Память пуста, словно выжженная земля. Вспышка паники — единственное, что оживает внутри. Она — как огонь, обжигающий изнутри, оставляя после себя только пепел и страх.
День. За окном солнце светит ярко, безжалостно. Уже что-то. Лучше, чем ночь.
Смотрю на себя. Бельё. Кружевное. Чёрное. Полупрозрачное.
Он… он раздевал меня.
Мысль пронзает, как удар током. Вздрагиваю.
Постель огромная, мягкая, как облако. Но в ней — холод. Ни следа комфорта. Ни тепла.
Одежда…
Нигде.
Где моя одежда⁈
Злость вспыхивает мгновенно. Разливается по венам, жжёт, заставляет дышать чаще. Я не послушная жертва.
Сидеть? Ждать? Покорно, как жертва, пойманная волком?
Нет.
Я открываю шкаф. Внутри — рубашки. Белые, голубые, розовые. Идеально выглаженные, с едва уловимым ароматом его парфюма.
На каждой — он.
Ткань приятная. Прохладная. Шелковистая. Я натягиваю одну, чувствуя, как она ложится на кожу. Скрывает бёдра. Словно броня. Временная.
Я вдыхаю глубоко. Запах хвои. Влажной земли. Морской бриз. Его аромат. Узнаваемый до дрожи.
Кабинет. Дверь приоткрыта.
Он там. Хмурый. Сосредоточенный. Телефон у уха. Говорит тихо, но с жёсткостью, которая прорывается даже сквозь стены.
Я замираю в проёме. Тень. Невидимая.
Сердце колотится. Громко. Навязчиво. Словно он может услышать.
Разговор обрывается. Скрип ручки по бумаге — как по стеклу.
Его взгляд — в мою сторону. Лёд. Вытаскивает меня из темноты, как прожектор.
— Долго стоять будешь? — бровь вверх, иронично. — Подойди. — Голос — сталь. Холодный. Безапелляционный.
Я делаю шаг. Руки дрожат. Хочется бежать. Но я иду. Потому что боюсь. Потому что не знаю, где выход.
— Я… не хотела… — шепчу. Мелко. Может, получится стать снова тенью?
— Мне плевать, чего ты хотела, киска. — Его голос — ледяной. — Долг надо отрабатывать. А он у тебя… совсем не игрушечный.
Я делаю ещё шаг. Ещё. Стол между нами — как бастион. Он за ним — как король. Властный. Недоступный.
— Что… вы хотите? Я… заплачу… — слова рвутся наружу. Сбивчиво. Паника душит. Я с трудом дышу.
— Нет, киска, — усмешка. Хищная. — Деньгами ты не расплатишься.
— Что?.. — голос срывается. Предчувствие скользит по позвоночнику. Липкое. Тёмное.
— Не дрожи. — Его усмешка всё такая же. Опасная. Но в ней — странная нежность, неуместная. Как если бы палач гладил шею до удара.
— Я… я ничего не умею…
— Разберёмся. — Его взгляд сканирует меня. — Ты вообще знаешь, кто ты?
Я замираю. Слова теряются. Мысли — разбиты.
— Не знаешь. — Он тяжело вздыхает. Протягивает руку к ящику. Шум бумаг. Папка летит на стол.
— Кира Соболева. 1993 год. — Он читает, и моё имя звучит, как приговор.
Я приближаюсь. Сердце грохочет. Открываю папку. Фото. Справки. Всё, что я есть. Все мои следы. Моя жизнь, разобранная по папкам.
— Ты всё это время следил за мной⁈
— Контракт. Ты сказала моему помощнику, что с документами всё в порядке. Я обязан проверять. — Его голос спокоен, но внутри — угроза. Холодная. Сдержанная.
— Зачем? — Я смотрю ему в глаза. Хочу понять. Найти хоть тень объяснения.
— Контракт касается меня и моего партнёра. Даже твой начальник не в курсе. А ты сунула нос куда не надо, киска.
— Я ничего не читала… — Я пятюсь. Ноги слабеют. Спотыкаюсь.
— Докажешь? — Он встаёт. Двигается, как хищник. Я — в капкане.
— Я не… — Спина упирается в панель. Он слишком близко. Слишком.
— Может, тебя подослали. Один из моих конкурентов? — Его тело — рядом. Я чувствую жар кожи. Он как огонь, готовый вспыхнуть.
— Я не понимаю… — Слёзы подступают.
— Не понимаешь? — Его пальцы на моём подбородке. Заставляют смотреть. В его взгляде — не просто подозрение. Там что-то другое. Жестокая заинтересованность.
— Я ничего не делала…
Его губы касаются моих. Резко. Внезапно.