Мы тронулись за ним. Селин, снова закованная в лед, но дрожащая от ярости. Тея, съежившаяся от страха, и я, тень, в душе которой клокотала ненависть, холодная и острая, как эти горные пики. Он играл с нами, как кошка с мышами на просторах гигантской клетки, и я дал себе клятву: рано или поздно эта кошка оступится. А мыши… мыши будут рядом, когда это случится.
Ветер усиливался, срывая с вершин снежную пыль и завывая в ущельях. Свинцовые тучи быстро наползали с севера, пожирая бледное солнце. Буря, о которой говорил Ренар, была не пустой угрозой.
— Кажется, природа сама торопится продемонстрировать мне суровость моих новых владений, — заметил Ренар без тени беспокойства. — Нам нужно укрытие.
Он жестом приказал одному из стражников-эларийцев найти пещеру. Тот вскоре вернулся и указал на темный провал в скале неподалеку. Мы спешились и вошли внутрь.
Пещера была неглубокой, но сухой и просторной. Стражники быстро собрали хворост и развели у входа костер, чтобы дым не скапливался внутри. Пламя отбрасывало пляшущие тени на стены, а за спиной бушевала начинающаяся метель. Контраст был поразительным: уют дикого каменного убежища и ярость стихии снаружи.
Селин села на принесенный для нее походный стул, не снимая плаща, и уставилась в огонь. Тея пристроилась на камне поодаль, стараясь быть как можно меньше. Ренар же, напротив, казался оживленным. Он стоял у входа в пещеру, наблюдая за разгулом непогоды, как зритель за захватывающим спектаклем.
Именно там, на самом краю света, где камень встречался со снегом, он его и увидел.
— Что это? — произнес он с искренним удивлением.
Все посмотрели туда. Из узкой расщелины в скале, припорошенный снегом, рос небольшой кустик. На нем алели несколько крошечных, идеальных цветков. Их лепестки напоминали застывшие капли крови, а в центре светилась мягким фосфоресцирующим сиянием крошечная, похожая на жемчужную, сердцевина. Они словно пили холод и цвели вопреки всему. Ледяные самоцветы.
— «Сердце Зимы», — тихо, невольно, сказала Селин. — Они растут только здесь, только в самых суровых местах. Цветут, когда все умирает.
Ренар повернулся к ней, а затем его взгляд медленно, с театральной паузой, перешел на меня. В его глазах вспыхнуло то самое знакомое сочетание азарта и жестокости.
— «…Чтобы он оставался живым. И каждый день она могла бы на него смотреть…» — процитировал он мой утренний совет почти что шепотом, но так, что я услышал каждое слово.
Он обернулся к стражникам.
— Выкопайте его. Аккуратно, со всем корнем и землей. Я хочу, чтобы он выжил.
Стража бросилась выполнять приказ, действуя кинжалами как заступами. Селин смотрела на это с лицом, выражающим ледяное презрение. Для нее это был еще один акт вандализма, осквернение одного из символов ее родины.
Когда стражник извлек «Сердце Зимы» с большим комом мерзлой земли и бережно уложил его в свой шлем, Ренар осмотрел его с видом знатока.
— Хорошо, теперь нужно сохранить его живым до замка. — Его взгляд скользнул по всем присутствующим и остановился на мне. — Сайлас, это твоя забота. Ты понесешь его, если он завянет по твоей вине… ты займешь его место в этом шлеме. Понятно?
Он вложил холодный металл с хрупким цветком мне в руки. Груз был невесом, но тяжесть ответственности — невыносима. Это была не просьба, а очередная ловушка. Любая тряска, любой порыв ветра могли погубить растение, и виноват буду я.
Ренар, удовлетворившись, вернулся к костру, потирая руки.
— Ну что ж, пока буря не утихнет, предлагаю устроиться поудобнее, — он бросил взгляд на Селин, которая сидела, сжавшись в комок, её тонкие пальцы посинели от холода. — Вы замерзли, принцесса, позвольте.
С этими словами он снял свои толстые меховые перчатки и, не дожидаясь ответа, взял её руки в свои, начав мягко их растирать. Жест выглядел галантным, но в его глазах читалось не участие, а интерес. Он изучал её реакцию — смесь смущения, растерянности и благодарности. Она пыталась отнять руки, но он держал их с железной хваткой вежливости.
— Помнится, мы с тобой тоже как-то сидели у костра, Сайлас, — обратился он ко мне, не отпуская рук Селин. — По дороге в Морвейн, когда ехали сюда впервые. Тогда ты был таким… испуганным птенцом. А теперь вот — возмужал.
Воспоминание ударило, как ножом. Не костер, а дождь, холод, и я, десятилетний мальчик, привязанный к седлу, а он, Ренар, кидал в меня корки хлеба, наблюдая, буду ли я их ловить, как голодная собака. Я стиснул зубы, глядя на пламя.
Ренар, получив свою порцию молчаливого унижения, наконец отпустил руки Селин и достал из походной сумки изящную серебряную флягу.