Дверь открылась без стука. Я обернулась, ожидая увидеть служанку, но на пороге стоял Ренар. В его руках был небольшой горшок из темной глины.
— Заглянул перед дорогой, моя дорогая, — произнес он с той сладкой ядовитостью, что стала для меня привычнее утреннего кофе. — И принес вам сувенир на память о Морвейне. Чтобы вы не забывали о своих корнях… и о своем долге.
Он протянул горшок, в нем, ухоженный и пересаженный в плодородную землю, красовался тот самый кустик «Сердца Зимы». Его алые лепестки, похожие на капли крови, и жемчужное сияние в сердцевине казались теперь не проявлением чуда, а дурным предзнаменованием.
— Мой верный пес ухаживал за ним как за собственным ребенком, — продолжал Ренар, наслаждаясь моим молчанием. — Говорят, он даже не спал ночами, боясь, что цветок замерзнет. Такая преданность… трогает. Пусть он напоминает вам, что даже самое стойкое и прекрасное можно вырвать с корнем и заставить цвести там, где укажет новая рука.
Я взяла горшок, глина была холодной. Это был не подарок, а символ моего изгнания, моей вырванной жизни. Мой взгляд скользнул за спину Ренара, в сумрак коридора, где застыла фигура Сайласа, он стоял, опустив голову, но по напряжению его спины я поняла — он слышал каждое слово, и в его позе читалось не смирение, а горечь от осознания, что его вынужденная забота была использована как очередное напоминание о моем унижении.
Час спустя наш кортеж тронулся в путь. Впереди — эларийские стражники в сияющих, чуждых нашей серости доспехах, затем — моя закрытая карета с гербами Морвейна, которые уже казались забытой символикой. Рядом с моей каретой ехал Ренар на своем вороном жеребце, за нами — остальная свита, обозы. Замыкали шествие несколько морвейнских стражников — их мрачные лица были красноречивее любых речей.
Когда мы въехали в столицу, я ожидала тишины, скорбного молчания обреченных, но то, что я услышала, было хуже.
Гул, низкий, раскатистый, полный ненависти гул толпы.
Я откинула занавеску на мутном окне и увидела лица. Не слезы, не цветы, а скаженные гримасы злобы и предательства.
— Продажная! — пронеслось из толпы.
— Продала нас, как скот! — кричал другой.
— Смотрите, едет на золотых подушках, пока наши дети голодают!
Что-то шлепнулось о дверцу кареты — комок грязи, потом еще один. Карету закидывали всем, что попадалось под руку. Я сидела, выпрямив спину, стараясь дышать ровно, но каждый крик, каждый удар был как нож в сердце. Я была не героем, приносящим себя в жертву, я была козлом отпущения, на которого выплеснули всю боль и страх перед грядущей оккупацией.
Рядом тихо всхлипывала Тея, я повернулась к ней, она сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и её плечи мелко дрожали. Вдруг, сквозь гнев и обиду последних дней, прорвалось старое, почти забытое воспоминание — мой десятый день рождения, пир в замке, я в красивом платье, доедаю безе, а где-то там, за стенами, моя тень, мое отражение, стояла перед лицом того самого народа и принимала на себя его гнев, его требования, его суд. Я тогда даже не задумалась об этом, это была просто абстрактная цена за мой статус, которую заплатила не я.
Глядя на заплаканное лицо Теи, я вновь осознала чудовищную несправедливость, лежавшую в основе нашей жизни.
— Они ненавидят не тебя, — прошептала я, и мой голос прозвучал хрипло и непривычно. — Они ненавидят меня, а ты… просто еще одна жертва в этой игре.
Тея подняла на меня глаза, полные слез и удивления. Это было не оправдание, а горькое, беспощадное признание.
— Мы… теперь только мы остались друг у друга, — выдохнула я, с трудом подбирая слова. Все, что было между нами — зависть, ревность, гнев — оказалось пеплом, развеянным над пропастью, но пепел нельзя собрать обратно. Наша связь была как треснувшее стекло: склеить можно, но прежней прочности уже не будет. Каждая из нас будет хранить свою боль и свой страх в глубине этой хрупкой конструкции перемирия.
В этот миг что-то тяжелое и глухое ударило в дверцу кареты. Камень.
Инстинктивно я снова выглянула в окно и замерла.
Всего в двадцати шагах эларийский стражник держал за шиворот тщедушного мужчину в поношенной одежде. Другой стражник, не спеша, обнажил свой длинный клинок.
— За покушение на особу, находящуюся под протекторатом Эларии, — прозвучал безжизненный голос. — Рука.