На поляне воцарилась тишина, звенящая от адреналина и ужаса. Тея стояла, не двигаясь, крупные слезы катились по её белым как снег щекам.
Ренар опустил лук и подошел к своей добыче, перешагнув через нее, чтобы оказаться рядом с Теей.
— Ну вот, — произнес он тихо, с наслаждением глядя на её перекошенное от страха лицо. — Охота удалась, я спас вам жизнь, моя дорогая. Не правда ли, захватывающе? Понимаете теперь, как легко жизнь может оборваться? И как вовремя может подоспеть… защита.
Он повернулся и пошел назад, к лагерю, оставив нас среди деревьев — меня, дрожащую от ярости и бессилия, Тею, в полуобморочном состоянии, и Сайласа, чье лицо выражало такое немое, сконцентрированное бешенство, что, казалось, воздух вокруг него звенел.
Охота действительно удалась. Ренар добыл не кабана, он добыл новый, еще более острый страх, который будет согревать его в долгой дороге. И мы были всего лишь живыми мишенями в его жестокой забаве…
Ренар шел обратно к лагерю с той же небрежной, победной походкой, с какой уходил на охоту. Он даже не оглянулся, чтобы проверить, идем ли мы за ним, он знал, что мы последуем, как привязанные.
— Эй, вы! — крикнул он стражам, едва выйдя из леса. — Там добыча, притащите — псу моему невмоготу.
Сайлас, бледный и молчаливый, с окровавленной тушей кабана, с трудом перекинутой через плечо, действительно походил на загнанного зверя, жилы на его шее надулись от напряжения. Стражи с усмешками приняли у него ношу и потащили к заранее разожженному костру.
Вскоре воздух наполнился неприятным для нас с Теей запахом — смесью дыма, жареного мяса и железа. Повар из свиты Ренара, ловко орудуя ножом, свежевал и разделывал кабана. Мы сидели на принесенных для нас пнях, и вид окровавленного мяса, этого прямого напоминания о только что случившемся ужасе, вызывал тошноту. Тея прижалась ко мне, и на этот раз я не отстранилась. Ёе дрожь была не просто от холода — это была глубокая, нервная дрожь, исходящая из самого нутра, мы были двумя перепуганными птицами, застывшими в ожидании следующего выстрела.
— Не сидите сложа руки! — весело провозгласил Ренар, подходя к костру. — Охота — это не только добыча, но и трапеза, которую нужно заслужить. Поддержите огонь, принцесса, а ты, — он кивнул Тее, — можешь повертеть вертел. Почтите нашу добычу.
Это было новым, изощренным унижением: заставить нас участвовать в приготовлении того, что чуть нас не убило. Я машинально подбросила в огонь несколько сухих веток, чувствуя, как жар обжигает лицо. Тея, с бледным, отрешенным лицом, взялась за ручку вертела, и её пальцы скользили по гладкому дереву, не находя опоры.
Когда мясо было готово, Ренар отрезал себе самый лучший, сочный кусок и устроился напротив нас. Он ел с театральным, преувеличенным удовольствием, смакуя каждый кусок, громко причмокивая и запивая вином из своей походной фляги.
— Великолепно, — произнес он, и его взгляд скользнул по мне, потом по Тее. — Самое вкусное мясо — то, что добыто в честной охоте. Когда ты чувствуешь азарт погони, видишь страх в глазах зверя… и торжествуешь, положив его к своим ногам. Не находите?
Он откусил еще один кусок, и мне показалось, что я вижу, как он смакует не мясо кабана, а наш собственный, свежеиспеченный страх. Он наслаждался не обедом, а своей абсолютной властью. Он был охотником, а мы — его добычей, и эта трапеза была лишь первым, символическим актом нашего поглощения.
Я смотрела на него, на его самодовольную улыбку, и кусок жареного мяса, который я из вежливости взяла на свою тарелку, стоял у меня в горле холодным, тяжелым комом. Он может сломать нас страхом, может унижать и играть с нами, как с мышами…
Но однажды, я поклялась, глядя в его торжествующие глаза, — охотник и добыча поменяются местами.
И тут же, словно удар обухом по голове, меня настигла другая мысль, леденящая и безжалостная, отстраненная, почти что чужая: «А когда тебе предстоит делить с ним брачное ложе?»
Воздух перехватило. Я представила его руки — те самые, что только что держали лук и с такой жестокой небрежностью лишили жизни, — на моей коже. Его поцелуй, который будет не желанным прикосновением, а актом завоевания и клеймления. Его тело, прижимающееся ко мне в темноте чуждой опочивальни, а мои легкие сжимаются в немом крике, который я не смогу издать, потому что это будет мой долг. Долг перед королевством, которое меня уже прокляло.
Я буду просыпаться каждое утро и видеть на соседней подушке его лицо, эту улыбку, что сейчас смакует страх. Я буду обязана рожать ему детей — его наследников…