Мысль о ребенке вызвала приступ настоящей, физической тошноты. Представить, что внутри меня будет жить часть его… это было похоже на самое чудовищное осквернение, какое только можно вообразить. Он не просто забирал мое тело, он забирал мое будущее, мое право распоряжаться самой собой, превращая меня в сосуд, в территорию, которую нужно завоевать и колонизировать.
И самый ужас заключался в том, что у меня не было выбора. Бежать? Куда? Мой народ ненавидит меня, мои родители продали меня, вся страна видела, как я согласилась на эти условия. Эта свадьба, этот брак, эта ужасающая брачная ночь — были той клеткой, дверцу в которую я захлопнула за собой сама, произнеся роковое «согласна».
Я отодвинула тарелку, едва сдерживая рвотный позыв. Моя ярость, моя клятва о мести — все это было реальным, но они висели в воздухе, как мираж, а на земле, твердой и неумолимой, лежала моя судьба. Судьба королевской супруги тирана. И единственным вопросом теперь было не «выйду ли я за него», а «смогу ли я пережить это, не сойдя с ума?».
Я посмотрела на Ренара, все еще смакующего свою добычу, и впервые за весь день по-настоящему испугалась: не его насмешек или угроз, а того холодного, безразличного отчаяния, что подкрадывалось ко мне из моего собственного будущего…
***
К вечеру мы добрались до места ночлега — наспех разбитого лагеря на опушке леса. Мой «шатер» был чуть больше и роскошнее остальных, но от этого не становился уютнее. Холодный ветер гулял по его углам, заставляя полотнища трепетать и впуская внутрь ледяные струйки воздуха. В центре стояла небольшая железная печь, но её жар едва справлялся с пронизывающей сыростью.
Я сидела на походной кровати, закутавшись в плащ, и смотрела, как Тея хлопочет у таза с горячей водой. Она принесла его от общего костра, и пар на мгновение скрашивал унылую обстановку. Она смочила тряпицу, отжала и молча протянула мне.
— Спасибо, — тихо сказала я, принимая её.
Прохладная влага на лице была благословением. Я смывала с себя пыль дороги, запах дыма и крови, пытаясь стереть и память о сегодняшнем дне. Пока я обтирала шею и руки, Тея подошла к маленькому походному столику, где стоял тот самый горшок с «Сердцем Зимы», она поправила его, проверила землю пальцем и смахнула невидимую пылинку с одного из алых лепестков. В её жесте была какая-то отстраненная, почти ритуальная забота, будто она ухаживала не за цветком, а за могилой.
Когда мы наконец легли под груду мехов и одеял, тьма снаружи стала абсолютной. Ветер выл, словно голодный зверь, и этот звук был куда страшнее тишины. Мы лежали спиной к спине, две одинокие души, пытающиеся украсть друг у друга каплю тепла.
— Он… он сегодня мог убить меня, — вдруг прошептала Тея в темноту, её голос был таким тихим, что его почти заглушал вой ветра.
— Он не стал бы, — ответила я, и мои собственные слова показались мне ложью. Ренар был способен на все. — Это была просто… игра, чтобы напугать.
— Он преуспел, — еще тише сказала она. Потом, после паузы: — А что будет… там? В Эларии?
Это был вопрос, который я сама себе боялась задать.
— Не знаю, — честно призналась я. — Но это будет хуже, чем все, что было здесь. Здесь мы хотя бы на своей земле. Там… мы будем чужими, будем совершенно одни…
Она не ответила, но я почувствовала, как её спина чуть сильнее прижалась к моей, в этом жесте не было былой сестринской близости, не было и недавней вражды — лишь отчаянное, животное понимание: мы — последнее пристанище друг для друга в надвигающемся аду.
— Я боюсь, Селин, — наконец выдавила она, и в её голосе послышались слезы.
Я перевернулась и в темноте нашла её руку, она была ледяной.
— Я тоже, — прошептала я, сжимая её пальцы. — Я тоже…
Мы лежали так, держась за руки, как когда-то в далеком детстве, когда боялись грозы. Только теперь гроза была не за окном, она была в нашем будущем, и звали её Ренар. И от нее не было укрытия, лишь хрупкий союз двух перепуганных девушек в шатре, завывающем на ветру, и молчаливый укор цветка, алеющего в темноте как застывшая капля крови.
Глава 21. Свадьба
Селин
Витражные окна эларийского храма отбрасывали на каменные плиты разноцветные пятна, словно лужи расплавленного рубина и сапфира. Воздух гудел от приглушенных голосов знати, пахнул ладаном и холодом векового камня. Я стояла в центре этого великолепия, застывшая, как изваяние, в платье из белоснежного шелка, которое вдруг стало тяжелее любых доспехов.