— Ты обещаешь мне это, Ренар? — её голос стал тише, но оттого не менее весомым. — Ради будущего нашей династии.
Я с ненавистью выдохнул, она была права, черт бы её побрал. Всегда права.
— Хорошо, — проскрипел я. — Обещаю, буду с ней… учтив.
— Умный мальчик, — она улыбнулась той ледяной улыбкой, что я унаследовал от нее, и вышла из покоев.
Я стоял, чувствуя, как ярость пульсирует у меня в висках. Её уход оставил после себя вакуум, который требовалось немедленно заполнить, выпустить пар, перенаправить унижение.
— Сайлас! — крикнул я, и дверь тут же отворилась.
Он вошел, опустив голову, готовый ко всему.
— Ваше высочество.
— Неси одежду и побыстрее, пес. Не заставляй меня ждать.
Я наблюдал, как его пальцы дрожат, расстегивая мой утренний халат, как он старается не смотреть мне в глаза, и в этот миг мое настроение начало улучшаться. Я позволял ему тянуться за туфлями, а затем «случайно» ронял их, заставлял переделывать шнуровку на камзоле трижды, придираясь к несуществующим изъянам. Когда он подносил мне фамильное кольцо, я выхватил его так, что острое ребро впилось ему в ладонь, оставив царапину.
— Неуклюжий, — бросил я, наслаждаясь тем, как он бледнеет. — Смотри, не запачкай мою свадебную одежду.
Каждое мое слово, каждый жест были направлены на то, чтобы восстановить ощущение власти, которое у меня только что отняли. Он был моим громоотводом, безопасным вместилищем для той ярости, которую мне запретили выплескивать на принцессу.
Наконец, я был готов. Я бросил последний взгляд на свое отражение — прекрасное, холодное, безупречное — и вышел из покоев, направляясь в храм. Маска была надета, обещание дано, но где-то в глубине души уже зрело понимание: игра только начинается, и правила, установленные матерью, я однажды с наслаждением нарушу.
***
Стоя у алтаря, я смотрел на нее: в своем белоснежном убранстве она и впрямь напоминала невесту из сказки. Хрупкую, чистую, созданную для обожания. Но внутри меня не шевельнулось ничего, кроме холодного удовлетворения. Моя — вот единственное слово, которое отзывалось эхом в пустоте моей души. Она была моей собственностью. Моей самой ценной и самой разочаровывающей добычей, ибо как можно наслаждаться охотой, когда дичь сама бросается тебе в руки?
Я произносил клятвы, и слова лились сами собой — отточенные, правильные, пустые. Мой взгляд скользнул по её лицу, и я заметил то, что, должно быть, ускользнуло от всех остальных — крошечную дрожь в уголках губ и слезы. Да, несомненно, слезы, скрытые под тюлем фаты.
И странное дело — именно это зрелище вызвало во мне первую искру настоящего чувства за весь день. Не любви, нет, а того самого, старого доброго удовольствия, которое я знал и любил. Она была несчастна, она плакала в день своей свадьбы. Мысль о том, что я — причина этих слез, согрела меня изнутри куда сильнее, чем все лучи этого назойливого весеннего солнца. Мать запретила мне открыто ломать её, но она не запретила мне наслаждаться тем, как она ломается сама.
Когда я наклонился для поцелуя, я почувствовал, как она замирает, её губы были холодными и неподвижными. Идеально.
Выйдя к ликующей толпе, я изо всех сил сжимал её руку в своей — не в жесте нежности, а в напоминании: никуда ты от меня не денешься. Мой взгляд скользил по восторженным лицам, и мне приходилось сдерживать гримасу презрения. Какие же они все простодушные, они видели сказку, а не сделку: принца и прекрасную принцессу.
Но потом, когда мы сели в карету и тронулись, со мной стало происходить нечто любопытное. Крики «Да здравствует принцесса!», летящие под колеса цветы, сияющие глаза детей… Это был мой народ и он приветствовал мою жену — часть моей собственности, моего статуса. И в этом был свой собственный, особый вид удовольствия. Я позволял себе улыбаться в ответ, махал рукой, я даже наклонился к ней и прошептал что-то банальное и ободряющее, наблюдая, как она вздрагивает от моего дыхания.
Эта мягкость была не ложью, она была частью спектакля, маской, которую я надел по приказу матери. Но глядя на восторг толпы, я понимал — в этой маске есть своя сила. Быть любимым правителем… возможно, в этом тоже есть свое удовольствие. Особенно когда ты знаешь, что за этой любовью скрывается абсолютная, ничем не ограниченная власть.
И мысль о том, что вечером, когда двери наших покоев закроются, я смогу снять эту маску и снова стать собой, делала улыбку на моем лице самой искренней за весь день.