***
Пир гремел вокруг, но в моей голове стояла тишина. Я наблюдал за ней, Селин сидела, прямая как палка, с натянутой улыбкой, и я видел, как её глаза бегают по залу, словно птица в клетке. Скучно, невыносимо скучно…
Прозвучали первые аккорды музыки, время исполнять материнский приказ. Я подошел, сделал безупречный поклон.
— Танец, моя принцесса?
Её рука, которую я взял, была холодной и легкой, как сломанное крылышко. Когда я прикоснулся к её талии, она едва заметно вздрогнула. Хорошо.
Мы закружились, я ненавидел эти церемониальные па, но нужно было начинать говорить.
— Вы сегодня невероятно прекрасны, Селин, — сказал я, заставляя свой голос звучать мягко. Внутренне я зевнул. — Похожи на ожившую статую из лунного света. Весь зал заворожен.
Она посмотрела на меня с настороженностью дикого зверька. Идеально.
— Вы слишком любезны, ваше высочество. Это всего лишь платье…
— Нет, — я чуть сильнее прижал её ладонь, чувствуя, как она пытается отстраниться. — Это не платье, это вы.
Пауза. Драматический эффект. Мать была бы мной довольна.
— И я… я хочу извиниться.
Она чуть не споткнулась, её глаза расширились. Я видел, как в них вспыхнул огонек — не надежды, нет. Страха, смешанного с недоумением. Это было… приятно. Возможно, в этой игре был свой интерес.
— Извиниться? — её голос дрогнул.
— За ту… неуместную резкость в Морвейне. Охоту, тот случай в пещере. — Я сделал свое лицо серьезным, почти искренним. Самая трудная часть. — Я был груб, хотел показать силу, но, кажется, лишь напугал вас. Здесь, в Эларии, все будет иначе. Я хочу, чтобы вы были счастливы здесь.
Она смотрела на меня, и я видел, как в её глазах идет борьба. Ледышка недоверия таяла прямо на моих глазах. Глупышка. Она так отчаянно хотела верить в эту сказку.
— Я… не знаю, что сказать, — прошептала она, опуская взгляд. Победа.
— Ничего не говорите, — я позволил себе ту самую, «обезоруживающую» улыбку, которую репетировал. — Просто знайте, отныне я ваш покорный слуга, ваш муж и защитник.
Её рука в моей расслабилась. Доверчивая дура. Я говорил самые банальные, избитые фразы, а она глотала их, как исстрадавшийся в пустыне путник воду. Её «измученное сердце» цеплялось за мой «якорь спасения». Ирония была настолько горькой и восхитительной, что мне с трудом удавалось не рассмеяться ей в лицо.
Когда мы вернулись к столу, я уже почти получал удовольствие. Это был новый вид охоты: не грубая сила, а медленное отравление, и она добровольно пила яд, принимая его за нектар.
И вот я стоял с бокалом в руке, готовясь нанести решающий удар. Тост. Подарок. Я видел, как её родители смотрят на меня с подобострастием и страхом. Я видел, как Селин пытается не смотреть, но не может оторвать от меня взгляд.
— …Элария направит в Морвейн десять кораблей, груженых лучшим зерном наших житниц…
Я видел, как её лицо преображается, как по нему текут слезы благодарности и облегчения.
«Идиотка, — пронеслось у меня в голове с ледяным торжеством. — Ты плачешь от того, что я бросаю кость твоему голодающему народу, которого сам же и поставил на грань выживания. Ты благодарна тюремщику за то, что он разрешил тебе глоток воды.»
Я поднял бокал, встречая её сияющий, полный слез взгляд.
— За мою невесту! За будущую королеву Эларии!
И в этот миг я понял, что мать была права. Это куда интереснее: ломать её не грубой силой, а добротой, заковать не в железо, а в бархат, чтобы она сама целовала свои оковы и благословляла имя своего палача.
Это была не свадьба, а церемония её капитуляции, и она даже не понимала, что уже проиграла.
***
Дверь в мои покои закрылась, наконец отсекая оглушительный гул пира. Воздух, пропахший вином, духами и человеческой ложью, был тяжел. Я сбросил с себя парадный камзол, и он грузной золотой парчой упал на пол — пусть Сайлас подбирает.
Он вошел, как тень, с кубком вина в руках. Я взял бокал, сделал глоток и наблюдал, как он молча поднимает мою одежду, его покорность сегодня казалась особенно пресной. Мне требовалось что-то острое. Новое.
— Интересная игра начинается, — произнес я вслух, больше для себя, чем для него. Он замер. — Ты видел её лицо, когда я говорил о зерне? Она смотрела на меня, как на бога, — я усмехнулся. — Дай ей надежду, окутай заботой, позволь ей расцвести в этой иллюзии безопасности… а потом наблюдай, как она разбивается — как хрустальная ваза, падающая с самой высокой полки. Разве это не прекраснее грубого удара?