Наконец, она прошептала:
— Кажется, готово… Теперь платье.
Я помог ей накинуть тяжелую ткань на плечи. Мои пальцы, грубые и неуклюжие, скользнули по её шее, поправляя воротник. Она вздрогнула, и крошечная дрожь пробежала по её телу. От смущения? Или… от моих прикосновений?
Мысль была такой неожиданной и такой неподобающей, что я чуть не отпрянул. Нет, конечно же, от смущения, от унижения своего положения. Она — принцесса, а я — слуга, который видит её в полураздетом виде. Больше ничего.
Но когда я застегивал крошечные пуговицы на её спине, касаясь кончиками пальцев ткани корсета, чувствуя под ней изгиб её позвоночника, я поймал себя на том, что мне интересно. Интересно, что она чувствует… Дрожит ли она от страха? От брезгливости? Или в этой дрожи есть что-то еще, какая-то тайная нить, связывающая нас в этом неловком моменте?
— Готово, — наконец произнес я, отступая на шаг, чтобы дистанцироваться от нее и от собственных мыслей.
Она повернулась, и её лицо все еще пылало, но в светло-серых глазах, обычно таких холодных, я увидел нечто неуловимое — не просто смущение, а растерянность, схожую с моей собственной.
— Спасибо, — тихо сказала она.
Я лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Этот день обещал быть долгим, и я начинал понимать, что самая большая опасность таилась не в замыслах Ренара, а во мне самом. В моих собственных мыслях, которые упорно отказывались оставаться в рамках дозволенного…
***
Мы выехали за ворота замка, и нас тотчас окружил отряд эларийской стражи. Я ехал чуть позади и сбоку от Селин, как и полагалось слуге, сопровождающему принцессу.
Столица встретила нас шумом и яркими красками. Воздух, в отличие от сурового морвейнского, был мягким и влажным, пропитанным запахом свежей выпечки, морской соли и цветущих деревьев. На ветвях уже зеленела молодая листва.
— Вон там, — я указал на ряд лавок, — торгуют пряностями с юга, а в той мастерской шьют платья из шелков, что вы, ваше высочество, вероятно, видели при дворе.
Она кивала, и её глаза сияли неподдельным интересом. Жители, узнавая её, кричали приветствия, женщины бросали под копыта её лошади цветы, а торговцы наперебой предлагали свои товары — сладости, фрукты, безделушки. Она принимала все с той самой, отточенной мягкой улыбкой, но я видел, как искренне трогают её эти простые знаки внимания. Её осанка была безупречно прямой, но в ней не было высокомерия — лишь достоинство, смешанное с легким изумлением.
И каждый раз, глядя на её улыбку, на живой блеск в глазах, мне приходилось сурово напоминать себе: «Это не Тея, это принцесса. Ты здесь по приказу, ты не должен думать ни о чем другом». Но отгонять эти мысли становилось все труднее.
Когда мы достигли пристани, её восторгу не было границ. Она замерла, глядя на бескрайнюю, сверкающую под солнцем гладь теплого моря, на покачивающиеся у пирсов величественные корабли с внушительными парусами.
— Можно подойти поближе? — попросила она, и в её голосе звучало такое детское упоение, что я не смог отказать.
Мы спешились и подошли к краю пирса, запах смолы, дегтя и свежеструганного дерева ударил в нос. Увидев принцессу, матросы и плотники прекратили работу и разразились громкими, хоть и немного грубоватыми, возгласами приветствия.
Из главной мастерской вышел седовласый, закаленный в морских походах корабельный мастер. Он низко поклонился.
— Ваше высочество! Великая честь! — его голос прозвучал хрипло, но с неподдельным почтением. — Осмелюсь спросить… разрешите ли вы назвать наш новый корабль, что мы закладываем, вашим именем — «Светоносная Селин», в честь нашей будущей королевы?
Её лицо озарилось такой яркой, безудержной радостью, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Она всплеснула руками, словно девочка.
— Да! Конечно! Я буду очень рада!
В этот миг, глядя на её сияющее лицо, на то, как ветер треплет её золотые волосы, я забыл и о приказе Ренара, и о своем скепсисе, и даже о Тее. Я просто… любовался ею: её искренностью, способностью радоваться так просто и так открыто. И какое-то теплое, неподвластное мне чувство шевельнулось в груди, заставляя забыть, кто она, а кто я.
Но тут же я поймал себя на этом и снова нахмурился, отводя взгляд в сторону. Это было опасно, глупо и опасно.