— Покажите мне еще что-нибудь, — попросила она, когда мы покидали шумную верфь, её голос прозвучал задумчиво. — Что-то… спокойное.
Я кивнул и повел наших лошадей в сторону от города, к холмам, что окружали столицу. Вскоре мы оказались на склоне, откуда открывался вид на бескрайние поля. Они еще не пылали яркими красками, но уже были усыпаны первыми, робкими первоцветами — белыми, желтыми, лиловыми. Воздух звенел от пчелиного гула и пах свежей влажной землей.
— Здесь, — сказал я, нарушая молчание, — выращивают цветы для замка, те, что украшают ваши покои.
Она остановила лошадь и замерла, глядя на просыпающуюся землю. Я смотрел на нее — на её профиль, озаренный мягким весенним солнцем, на прядь золотых волос, вырвавшуюся из прически и трепетавшую на ветру. В её позе была какая-то беззащитная грация, а во взгляде — светлая, но горькая тоска.
И тогда я увидел, как по её щеке скатывается одинокая слеза.
Прежде чем я успел обдумать свои действия, я уже подъехал ближе, снял свой простой шерстяной плащ и накинул ей на плечи.
— Ветер с моря еще прохладный, ваше высочество, — пробормотал я, стараясь не смотреть ей в лицо, но не мог оторвать взгляда.
Она вздрогнула от неожиданности и провела рукой по грубой ткани.
— Спасибо, — её голос дрогнул. Она вытерла слезу тыльной стороной ладони с видом ребенка, пойманного на чем-то запретном.
Что-то в этом жесте, в этой её уязвимости, заставило меня забыть об осторожности.
— Почему вы плачете? — тихо спросил я.
Она долго молчала, глядя на поля.
— Я уже люблю это место, — наконец призналась она. — Эти поля, этот город… эту страну, а это неправильно… — она обернулась ко мне, и в её серых глазах стояла настоящая боль. — Мой народ… мои бывшие подданные… они ненавидят меня, они думают, что я их предала, а здесь… здесь эти люди дарят мне цветы и хотят назвать корабль моим именем. И я… я чувствую себя здесь желанной. Мне за это так стыдно.
Она выдохнула, и её плечи под плащом содрогнулись.
— Я скучаю по дому, но дома у меня больше нет.
Я слушал её, и во мне боролись противоречивые чувства. Я всегда видел в ней лишь избалованную принцессу, получившую все по праву рождения, но сейчас передо мной была просто девушка, разрывающаяся между долгом и чувствами, между ненавистью и любовью, и я, к своему собственному удивлению, почувствовал желание… утешить её.
— Они не знают всей правды, — сказал я, и мои собственные слова прозвучали для меня странно. — Они видят лишь то, что им показывают, а здесь… — я сделал жест в сторону города, — … здесь люди видят вас, а не договор.
Откуда во мне эти слова? Почему мне вдруг стало важно успокоить её? Это была все та же Селин, но в этот миг я видел перед собой не принцессу, а человека такого же потерянного, как и я.
Она смотрела на меня, и в её влажных глазах читалась благодарность. И что-то еще… что-то, что заставило мое сердце сделать непривычно громкий удар. Я быстро отвел взгляд, чувствуя, как снова краснею. Этот день становился все опаснее.
Тишина между нами была звенящей, нарушаемая лишь шелестом травы и отдаленным криком чайки, и в эту тишину её голос ворвался, тихий и разбитый, но полный искренности, которую я от нее не ожидал.
— И я… я хочу извиниться перед вами, Сайлас.
Я поднял на нее взгляд, ошеломленный.
— Ваше высочество?
— За ту игру в пещере, за те вопросы, — она сжала пальцы на моем плаще. — Я пыталась вывести вас на искренность, зная, что вы ненавидите и меня, и Ренара. Это было недостойно.
Меня будто окатили ледяной водой. Она видела, все это время видела.
— Я… я не… — я попытался отрицать, но слова застряли в горле. Лгать сейчас, после её откровенности, было бы низко.
— Не отрицайте, — она слабо улыбнулась, и в её улыбке была бездонная усталость. — Это видно в ваших глазах. Вы смотрите на Тею и на меня… по-разному. Это было так четко видно тогда вечером… — она вдруг запнулась, и яркий румянец залил её щеки. Она отвела взгляд, смущенная до глубины души.
Ледяные шипы пронзили меня. Тогда вечером? Какой вечер? Я смотрел на нее, пытаясь понять, и вдруг… мозаика сложилась: темный коридор, ответный поцелуй… ее пальцы, коснувшиеся моего лица…
— Откуда вы знаете, как я смотрю на Тею? — мой голос прозвучал хрипло, почти угрожающе. Я наклонился вперед, не в силах сдержаться. — Тот вечер… в коридоре… в день вашей помолвки…
Она закрыла глаза, словно от боли, и кивнула, не в силах вымолвить слово.
— Это… это были вы? — прошептал я, и мир вокруг поплыл. Все это время я лелеял в памяти тот миг, думал, что он принадлежит мне и Тее, а оказалось… оказалось, что я целовал принцессу — ту, кого так презирал.