— Почему? — вырвалось у меня. — Почему вы ничего не сказали? Почему не приказали меня высечь за такую дерзость?
Она открыла глаза, и в них стояли слезы.
— Потому что это был мой первый поцелуй, — прошептала она. — И я не хотела, чтобы он был омрачен… наказанием. И… я не хочу, чтобы вы меня ненавидели.
Я отшатнулся, будто получив удар. Все рушилось, мое представление о ней, о том вечере, о самом себе. Она, принцесса Морвейна, хранила поцелуй сына изменника как что-то ценное. Она, которую я презирал, на самом деле не хотела, чтобы я её ненавидел.
Я смотрел на нее — на её раскрасневшееся лицо, на влажные глаза, полные смятения и надежды, — и не знал, что чувствовать. Гнев на нее, разрушившую мой единственный светлый миг? Гнев на себя, за свою слепоту? Стыд? Растерянность? Все сразу.
И сквозь этот хаос пробивалась ледяная мысль: «А Тея? Что теперь для меня значат её голубые глаза, если мои губы помнят прикосновение серых?»
Мы молчали, и тишина между нами была густой и звонкой, как натянутая струна. Она видела в моих глазах всю бурю, и я видел в её — понимание. Мы оба знали: что-то сломалось. Старые правила больше не работали.
Её интерес ко мне, попытки выведать мои чувства в пещере… все это теперь обретало новый, шокирующий смысл. Что, если за холодной маской принцессы скрывалось нечто иное? Что, если она… испытывала ко мне что-то, кроме презрения?
От этой мысли стало страшно, страшнее, чем от гнева Ренара, потому что это меняло все, и я абсолютно не знал, как мне теперь к этому относиться, и что со всем этим делать.
Тишина становилась невыносимой. Воздух между нами сгустился, наполненный невысказанным, и каждое её всхлипывание било по мне, как плеть. Нужно было положить этому конец. Опасливо оглянувшись на стражу, стоявшую на почтительном расстоянии, я прошептал, подбирая слова:
— Ваше высочество… нам не стоит больше говорить об этом. Если принц Ренар узнает… — я сглотнул, представив на мгновение его холодную ярость, — …он изобьет меня до полусмерти. Пожалуйста, не плачьте. Мне приказано было развлечь вас, он будет недоволен, если узнает, что его пес не справился с заданием.
Я надеялся, что апелляция к его гневу и моей роли слуги остудит её пыл, но ошибся. Она подняла на меня взгляд, и в её влажных глазах читалась упрямая решимость.
— А вы? — тихо спросила она, цепляясь за этот разговор, как утопающий за соломинку. — Вы действительно так меня ненавидите?
Вопрос повис в воздухе, острый и неизбежный. Я мог солгать, должен был солгать, но что-то в её лице, в этой хрупкой искренности, мешало мне.
— Вы действительно хотите знать правду? — спросил я вместо ответа, и мой голос прозвучал чуть резче, чем я планировал.
Она внимательно посмотрела на меня, будто читая каждую черту, каждую морщинку на моем лице, и я видел, как в её глазах мелькает понимание — понимание того, что она уже видит ответ. И страх услышать его вслух.
— Нет, — прошептала она, опуская взгляд. — Не хочу.
И тогда я сказал это, слова вырвались сами, обтекаемые, правильные, те самые, что от меня ждали:
— Нет, не ненавижу. Вы же будущая королева. Я не смею.
Она медленно кивнула, и в этом кивке была такая бесконечная, горькая боль, что у меня сжалось сердце. Она поняла, что это ложь, ложь во спасение, которую диктовали нам наши роли.
Но странное дело… произнося эти слова, я впервые задумался — а насколько они лживы?
Да, я презирал принцессу: ту надменную, холодную девушку, что смотрела на всех свысока, но та, что была передо мной сейчас — с растрепанными ветром волосами, с глазами, полными слез и смятения, та, что хранила память о нашем поцелуе… была ли она той же самой? Ненавидел ли я её или моя ненависть была направлена на маску, которую она была вынуждена носить, так же, как и я?
Я не знал ответа, и эта неуверенность пугала куда больше, чем любая ясность, потому что она означала, что почва уходит у меня из-под ног. И что враг, возможно, вовсе и не был врагом.
Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая поля в золотые тона. Пора было возвращаться.
Перед тем как направить лошадь в сторону замка, я задержался на мгновение. Все во мне кричало, что это безумие, что я не имею права, но слова вырвались сами, тихие и серьезные.
— Ваше высочество… Пожалуйста. — Я посмотрел ей прямо в глаза, пытаясь донести всю важность просьбы. — Больше не обманывайте меня, не притворяйтесь ею. Этим… этим вы делаете больно и ей, и… — я запнулся, не в силах договорить «и мне».