— Вы же его знаете, ваша светлость, — выдохнула я, и в моем голосе прозвучал вызов. — Его повадки… почему вы спрашиваете?
— Я хочу понять, как далеко он зашел в своих играх! — её терпение лопнуло, голос сорвался на высокую, почти истерическую ноту. Она схватила меня за запястье. — Он… он прикасался к тебе?
В этом вопросе был такой страх, такая горечь, что во мне вдруг все перевернулось. Она боялась не за меня, она боялась за свое — свою собственность, на которую позарилась другая. И тогда это вырвалось само, горькое, отравленное, прежде чем я успела подумать.
— Не больше, чем Сайлас к вам!
Повисла тишина. Губы Селин приоткрылись, глаза округлились, она отшатнулась, будто я ударила её. Я видела, как по её лицу волнами прокатываются вина, ревность, гнев. Она поняла все: мой намек, и то, что я обо всём знаю. Мы стояли, измеряя друг друга взглядами, и трещина между нами разверзлась в пропасть.
Она опомнилась первой, её лицо застыло в маске холодного величия.
— Держись подальше от Ренара — это приказ.
«Приказ» — это слово раскалило меня докрасна.
— Вы не можете мне приказывать в этом! — взорвалась я. — Вы что, ревнуете? Или просто боитесь, что ваша игрушка увлечется кем-то еще?
Её прорвало, маска спала, обнажив сырое, яростное высокомерие, которое всегда пряталось под маской дружбы.
— Не забывай свое место, Тея! — она бросила слова, как плети. — Я могу себе позволить внимание и Ренара, и Сайласа и кого бы то ни было еще, если захочу! А ты — нет! И ты тоже принадлежишь мне, не забывайся!
Воздух вылетел из моих легких. «Принадлежишь мне», — это было все, что она обо мне думала. Все эти годы — лишь иллюзия. Я была не подругой, не наперсницей — собственностью, вещью, которую можно отшвырнуть в угол в припадке ревности.
Я замолчала, перестав дышать, а потом просто перестала чувствовать. Гнев, обида, боль — все это сжалось в моей груди в маленький, холодный и очень твердый комок. Огонь в глазах погас, сменившись ледяной гладью.
Я не видела, как она вышла, не слышала хлопка двери, я стояла, глядя в пустоту, и внутри у меня росла тихая, неумолимая ярость.
Селин
Дверь захлопнулась с таким грохотом, что, кажется, содрогнулись все стены в коридоре, но этот звук был ничто по сравнению с тем, что творилось у меня внутри. Я шла, не видя ничего перед собой, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони.
«Не больше, чем Сайлас к вам!»
Эти слова жгли изнутри, как раскаленный уголь. Как она посмела? Как она смеет касаться этого? Это было мое, мое сокровенное, мое постыдное, мое единственное, вырванное ложью, но то, что принадлежало только мне! Не её служанскому уму меня понять!
И Ренар… Боги, Ренар. Я видела, как она на него смотрит. Этот взгляд исподтишка, в котором уже нет страха, а есть какая-то… дерзкая заинтересованность. Она бросает тень на все. Все! Мало ей обожания Сайласа? Что за внимание к моему жениху? Я не позволю, не позволю ей отнять у меня все, что у меня есть, даже если это и не совсем мое…
Я не помню, как дошла до его покоев. Стража молча расступилась. Я влетела в покои, не дав ему и слова сказать, и мой голос прозвучал хрипло и надтреснуто, выдавая всю бурю, что клокотала внутри.
— Что ты делал с моей служанкой?
Ренар сидел за столом, отложив перо. Он поднял на меня глаза — спокойные, глубокие, как омут, ни тени смущения или вины.
— Милая Селин, — его голос был мягким утешением, теплым одеялом, которое он набрасывал на мою дрожь. Он медленно поднялся и подошел ко мне, не сводя с моего лица своего пронзительного взгляда. — Успокойся, прошу тебя, ты вся дрожишь.
Он взял мои руки в свои, его пальцы были теплыми и твердыми.
— Эта девчонка… Она пользуется твоей добротой, твоим доверием. Я видел, как она на меня смотрит, это непристойно. И да, — он вздохнул, с болью в глазах, как будто признавался в чем-то постыдном. — Она пыталась меня соблазнить, пользуясь тем, что я нахожусь здесь один.
Во мне что-то оборвалось. Так и есть, я так и думала. Это она, всегда она!
— Но я, — он наклонился чуть ближе, и его дыхание коснулось моей щеки, — я считаю это неправильным, непозволительным. Ты — моя невеста, будущая королева, моя преданность — только твоя, разве ты не чувствуешь этого?
Его слова лились, как мед, сладкие и густые. Они туманили разум, гасили огонь ярости, оставляя лишь жгучую обиду на Тею и щемящую благодарность к нему, он видел её коварство, он сопротивлялся и выбрал меня…