Я чувствовала, как снова обретаю почву под ногами. Он был моей скалой, моей опорой, а она… она была лишь двойником, которая забыла свое место.
И в тот миг, когда эта мысль оформилась в голове, решение пришло само собой — ясное и холодное.
— Я не могу этого допустить, — прошептала я, и мой голос снова обрел твердость. Я выпрямилась, вынув руки из его ладоней. — Она должна быть наказана.
Он смотрел на меня с одобрением, с легкой, почти отеческой гордостью.
— Разумеется, моя принцесса, ты должна быть непреклонна. Это — твое право.
Я кивнула, развернулась и вышла, не оглядываясь. Я шла по коридору, и каждый мой шаг отдавался в такт новому, безжалостному ритму в груди. Она хотела отнять у меня Ренара? Что ж, теперь она не получит ничего.
Тея
Я все еще стояла на том же месте, пытаясь осмыслить случившееся, воздух в комнате, еще недавно такой привычный и безопасный, теперь казался густым и отравленным. Как она могла? После всех этих лет? Мы делили с ней все — крохи радости, страх, секреты. Она была единственным человеком, кто знал меня настоящую. А теперь… «Ты принадлежишь мне», словно я — платье или украшение, которое можно забросить в сундук, когда оно надоест.
Дверь снова распахнулась, и на этот раз вошла она. Не одна, за её спиной теснились двое стражников в синих с серебром ливреях Ренара. Её лицо было бледным, как мрамор, и таким же холодным, в глазах — ни капли той теплоты, что я видела всего час назад.
— Арестуйте её, — прозвучало тихо и бесстрастно, её голос был ровным, без единой дрожи. — И бросьте в темницу.
Я не сопротивлялась, во мне не было ни сил, ни желания. Я лишь смотрела на нее, пытаясь найти в её чертах ту Селин, что смеялась со мной, читая романы, но её не было, была только принцесса — холодная, жестокая и чужая.
Меня поволокли по знакомым коридорам, вниз по каменным ступеням. Запах сырости и плесени ударил в нос, и сердце мое сжалось от горькой иронии. Та же самая камера, та самая, где мы с Сайласом… где нас держали вместе. Страх отступал, уступая место циничному оцепенению. Время идет, а мое положение, выходит, не меняется: все те же решетки, все тот же холодный каменный пол, готовый принять меня — вечную узницу чужих решений.
Загремел засов, я стояла посреди камеры, спиной к двери, не в силах повернуться.
— Я не хотела этого делать, — её голос донесся сзади, из-за решетки. Он был тихим, но каждое слово впивалось в спину, как шип. — Но ты забываешься, Тея. Подумай над своим поведением.
«Подумай над своим поведением». Как будто я — непослушный ребенок. Это окончательно сорвало какую-то цепь во мне, я резко обернулась.
— Почему? — мой голос сорвался, хриплый от сдерживаемых слез и ярости. — Почему ты наказываешь меня за то, что делаешь сама?! Ты целуешь Сайласа, переодевшись в мое платье! Ты играешь с Ренаром, как кошка с мышкой! А виновата во всем я?!
Она смотрела на меня через железные прутья, и на её лице не было ни злобы, ни раскаяния, было нечто иное — неумолимое, роковое понимание.
— Потому что в этом твоя суть, помнишь? — произнесла она тихо, и от этих слов у меня застыла кровь. — Это твоя задача — получать наказания за мои проступки, всегда была и всегда будет…
Она отвернулась и ушла, не оглянувшись, её шаги затихли в коридоре.
А я осталась стоять на холодном камне в полной тишине и осознавать страшную, окончательную правду её слов: я никогда не была подругой или наперсницей, я была громоотводом, козлом отпущения, местом, куда можно сбросить всю вину и грязь, чтобы самой оставаться чистой, — и эта мысль была горше любого тюремного заключения.
Слова Селин повисли в сыром воздухе темницы, отзываясь эхом в тишине моего сердца. «Твоя задача — получать наказания за мои проступки». Все обрушилось. Вся наша дружба, все доверие, все те годы — оказались ложью, удобной ширмой, за которой принцесса прятала свои слабости, зная, что расплачиваться за них буду я.
Наконец хлынули слезы: не тихие и горькие, а тяжелые, захлебывающиеся рыдания, от которых сводило горло и дрожало все тело. Я сползла по холодной стене на пол, не в силах устоять. Это были слезы не просто обиды или гнева — я оплакивала прощание с той, кого я считала сестрой, с той, кем Селин никогда по-настоящему не была. Точка невозврата была не просто пройдена — она была стерта с лица земли, и на её месте зияла пустота.