— Уведите её, — её голос прозвучал сдавленно. — Приведите в порядок. Не смей фамильярничать с королевой, девочка.
Меня схватили под руки и потащили прочь, но в тот миг я все поняла, её реакция была красноречивее любых слов. Правда, ужасная и невероятная, была где-то рядом.
— Скажите правду! — закричала я, вырываясь, цепляясь взглядом за её удаляющуюся спину. — На самом деле, вы моя мать?! Отпустите!
Мой крик остался без ответа, меня втолкнули в другую комнату, где уже ждали служанки с тазами с водой и разложенными на стуле одеждами. Они молча принялись за работу: мыли меня, словно скот перед ярмаркой, облачили в шелковое платье, уложили волосы в сложную прическу Селин. Я смотрела в зеркало на свое преображение и видела куклу — красивую, нарядную, но безвольную. Её готовили к казни.
Когда за мной пришли, я решила бороться в последний раз.
— Нет! — я вырвала руку из руки стражника. — Я не она! Вы же все знаете! Смотрите на меня! Я не принцесса Селин!
Они смотрели, придворные и стража — их лица были каменными, ни удивления, ни сочувствия, лишь повиновение приказу. Меня схватили крепче, почти понесли по коридорам, вывели на улицу и втолкнули в карету. Я продолжала кричать, бить в стекла, но мои слова тонули в стуке копыт.
И вот я стою на деревянном помосте, поднятом высоко над площадью. Холодный ветер Морвейна треплет полы моего роскошного платья. Передо мной — море лиц: старых, молодых, изможденных, озлобленных, — все они смотрели на меня с одной эмоцией — чистой, неразбавленной ненавистью. Они видели не меня, а её — символ всех своих бед.
Силы покинули меня. Ноги подкосились, и я рухнула на колени, дерево впилось в кожу сквозь тонкую ткань. Я подняла голову, вбирая в легкие воздух, чтобы выкрикнуть свое последнее, отчаянное слово:
— Я НЕ ОНА!
Тишина, наступившая на площади, была оглушительной. Тысячи глаз уставились на меня. Шепот стих, даже глашатай, приготовившийся зачитать свиток, замер, сминая в руках пергамент.
— Вас всех обманули! — кричала я, и слезы текли по моим щекам, но я уже не обращала на них внимания. — Я не она! У меня глаза другого цвета! Я здесь только для того, чтобы отбыть наказание вместо нее! Но наказав меня, вы ничего не измените! Настоящая принцесса сейчас в Эларии, она смеется над вами! Она в безопасности, а вы… вы будете мучить её тень!
Мое признание повисло в холодном воздухе, никто не двигался. Ритуал был прерван, и я смотрела в лицо толпы, не зная, что будет дальше.
— Врёт! — пронеслось из толпы. — Чтобы спасти свою шкуру, готова на всё!
— Принцессам с младых ногтей ложь как дыхание даётся!
— Хорошо! — внезапно крикнул какой-то детина с обожженным лицом кузнеца. — Говоришь, не она? Мы тебе сделаем метку! Такую, чтобы никакой королевский лекарь не скрыл! Прямо на лице! И посмотрим, появится ли такая же у нашей настоящей принцессушки в Эларии!
Идея, дикая и жестокая, словно искра, упала в бочку с порохом, она с быстротой молнии облетела толпу, превращая растерянность в кровавый азарт.
— Метку! Верно! Чтоб не повадно было лгать королевским шлюхам!
— Долой Вериги Справедливости! Долой священника! Мы сами разберемся!
Оцепление из эларийских стражников дрогнуло под натиском обезумевшей людской массы. Ритуал был забыт, его священный порядок растоптан. На меня хлынула волна людей — не судей, а палачей, ослепленных яростью и возможностью совершить насилие с благородной, как им кажется, целью.
Меня сбили с ног. Тяжелые, грубые руки схватили меня, потащили, повалили на шершавые доски помоста. Воздух вырвался из легких с хрипом.
— Не принцесса, а отростила такие патлы? — кто-то с силой дернул меня за волосы, заставляя вскрикнуть от боли.
— Кожа-то не как у принцессы, да? — другая рука, липкая и потная, провела по моей щеке, а затем скользнула ниже, к шее, к плечу.
— Ишь, какие гладенькие ножки у служанки! — чьи-то пальцы впились мне в бедро.
Язык грязи, похабные шутки, смех, от которого стыла кровь. Их касания становились все наглее, все оскверняющее. Кто-то грубо сжал мою грудь через ткань платья, и я закричала, забилась, пытаясь вырваться.
— Шлюха! Ничтожная! Королевская подстилка! — шипели мне в лицо, и женские, и мужские голоса.
Мое сопротивление, мои отчаянные попытки вырваться лишь разжигали их. Удар в живот заставил меня сложиться пополам, выплюнуть остатки воздуха. Мир поплыл, я чувствовала, как рвется шелк моего платья, слышала звон сорванных драгоценных пряжек. Женщины с дикими глазами рвали на мне золотую вышивку, царапая кожу ногтями. Вот холод горного воздуха коснулся обнаженных плеч, спины, я лежала, полуголая, под воем обезумевшей толпы, чувствуя себя не человеком, а куском мяса, брошенным на растерзание.