Меня снова грубо перевернули на спину. Четверо крепких мужчин прижали к доскам, растянув за руки и ноги. Я металась, но их хватка была железной, надо мной нависла тень. Я увидела лицо — исхудалое, с горящими лихорадочным блеском глазами и тонкими, поджатыми губами. В его руке блеснул длинный, грязный нож.
— Мерзкая лгунья, — его голос был хриплым шепотом, который, казалось, слышала только я. — Сейчас мы тебя сделаем точно не похожей на принцессу.
Я замерла, не в силах отвести взгляд от лезвия. Весь мир сузился до этого стального острия. Он прижал холодный металл к моей щеке, у самого виска.
И потом пришла боль.
Острая, обжигающая, невыносимая боль. Он не стал мучить меня, возясь с щекой или лбом. Одно быстрое, решительное движение — и лезвие прочертило через все мое лицо диагональную линию, будто перечёркивая его раз и навсегда. Я не кричала — мое горло свела судорога, выдав лишь короткий, беззвучный выдох. Я чувствовала, как сталь рвет плоть, как тепло хлынуло по моей шее, заливаясь за воротник. В глазах потемнело, в ушах зазвенело, и мир сузился до этой одной, всепоглощающей полосы агонии.
Они отпустили меня, я не чувствовала своего тела, только всепоглощающую, пульсирующую агонию на лице. Я лежала на спине, глядя в синее, безразличное небо Морвейна. Сознание начало уплывать, боль отступала, сменяясь леденящим оцепенением.
«Это конец? Надеюсь, что да…»
И сквозь нарастающий гул в ушах я услышала новые крики, уже другие — металлические, командные. Удары, лязг оружия.
— Угроза жизни принцессы! Традиция будет прервана! Прочь с дороги!
Эларийская стража, наконец, пробилась сквозь толпу, но было уже поздно. Ритуал был завершен, только не тот, что планировался.
***
Сознание возвращалось ко мне медленно, как прилив к берегу — сначала смутный шум, затем острые вспышки боли, и наконец — тяжелая, неумолимая реальность. Боль жила на моем лице, не просто на коже, а глубоко в мышцах, пульсирующая, огненная полоса, делившая мое лицо пополам. Я лежала, не в силах пошевелиться, прислушиваясь к голосам за пределами моей боли.
— …как вы могли допустить это?! Как вы могли подвергнуть её такой опасности?! — это был голос королевы, срывающийся на крик. — Если бы эта чернь убила её и лишила принцессу двойника, вы даете себе отчет, что тогда было бы?!
— Ваше Величество, мы действовали согласно правилам Традиции, — отвечал чей-то мужской, подобострастный голос. — Мы вмешались, как только была замечена реальная угроза жизни девочки.
— Посмотрите на её лицо! — её крик был полон неподдельного ужаса. — Посмотрите, что от него осталось! Вы не понимаете? Ее ценность была в том, что она была идентична принцессе! А теперь? Теперь это… это уродство! Это понесет за собой последствия, командующий, будьте в этом уверены!
Слышалось бряцанье доспехов — стража уходила. Наступила тишина, и тогда я различила её бормотание, тихое, отчаянное, будто она думала, что её никто не слышит.
— Какой ужас… Теперь мы не сможем скрыть от людей наличие двойника… Что же делать… Остается только один выход. Как же мне хотелось этого избежать…
Один выход? Какой? Убить меня, чтобы замести следы? Новый ужас, ледяной и бездонный, заставил меня пошевелиться. Из горла вырвался слабый, хриплый стон.
— Мама…
Я не думала, не планировала. Это слово вышло само, рожденное болью, страхом и той ужасной догадкой, что пустила во мне корни.
В комнате воцарилась мертвая тишина, затем быстрые шаги. Королева возникла над кроватью, её лицо было бледным, а глаза — широко раскрытыми. Она смотрела на мое забинтованное лицо, на мои единственный открытый глаз, и в её взгляде было что-то неуловимое — не материнская нежность, а тревога, смешанная с отвращением.
— Зачем? — прошептала она, и её голос дрогнул. — Зачем ты это сделала? Ты специально разозлила толпу… они тебя… покалечили… Тебе совсем не жалко се… Селин?
Она запнулась. Я уловила этот крошечный, но такой красноречивый провал. Она хотела сказать «сестру», я была в этом уверена.
Боль и обида дали мне силы. Я едва шевельнула губами, и слова вышли тихим, шипящим выдохом.